Гостиница «ПОРТАЛ»

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Гостиница «ПОРТАЛ» » Читальный зал » ВИКТОРИЯ ХОЛТ - Властелин замка


ВИКТОРИЯ ХОЛТ - Властелин замка

Сообщений 31 страница 38 из 38

1

Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12

Отредактировано Гертруда Уэйн (2019-12-05 23:34:36)

Подпись автора

От всякой беды есть два лекарства – время и молчание.
А. Дюма

0

31

Клод отшатнулась от него. На мгновение мне показалось, что она вот-вот набросится на него с кулаками, но вместо этого она чуть не разрыдалась и, повернувшись, выбежала из комнаты.
   — Она очень рассердилась на вас, — сказала я.
   — На меня? Я подумал, что на вас.
   — Скорее, на нас обоих.
   — Женевьева опять плохо ведет себя.
   — Да, боюсь, что так. Это потому, что мадам Клод запретила ей ездить к Бастидам.
   — А вы действительно возили ее туда?
   — Да.
   — Вы считаете это благоразумным?
   — Одно время я считала, что это ей на пользу. Ей не хватает общения с молодыми людьми. У девочки в ее возрасте должны быть друзья. И от того, что их у нее нет, она ведет себя столь непредсказуемо… поддается дурному настроению, устраивает все эти штучки.
   — Значит, это ваша идея ввести ее в эту компанию?
   — Да. Я видела, как она счастлива у Бастидов.
   — И вы тоже?
   — Не отрицаю, мне очень нравилось общаться с ними.
   — У Жан-Пьера репутация… весьма галантного кавалера.
   — А у кого из ваших соотечественников другая? Галантность в этих местах столь же обычная вещь, сколь и виноград.
   Наедине с ним я становилась безрассудной. Я чувствовала, что мне необходимо, наконец, выяснить его отношение ко мне… и к Клод.
   — А, может быть, мне действительно лучше уехать, скажем… недели через две. Я думаю, что к тому времени закончу картины, которые начала. Это удовлетворило бы госпожу де ла Талль, и поскольку Женевьева вряд ли поедет одна к Бастидам, это щекотливое дело уладилось бы само по себе.
   — Нельзя строить свою жизнь так, чтобы только кому-то угодить, мадемуазель Лоусон.
   Я засмеялась, и он тоже.
   — И прошу вас, никаких разговоров об отъезде.
   — Но госпожа де ла Талль…
   — Предоставьте мне иметь с ней дело.
   Он смотрел на меня, и на одно счастливое мгновение! мне показалось, что маска соскользнула с его лица. Может быть, он пытался сказать, что потерять меня для него столь же невыносимо, как и для меня — уехать.
         Когда я в следующий раз встретила Женевьеву, вид у нее был весьма мрачный.
   Она сообщила мне, что ненавидит всех… весь мир. А главным предметом ненависти была та самая женщина, которая именовала себя тетей Клод.
   — Она опять запретила мне ездить в дом Бастидов, мисс. И на этот раз папа с ней заодно. Он сказал, что мне нельзя ездить туда без его разрешения. Значит, никогда… потому что он никогда не разрешит.
   — Может быть, разрешит. Если…
   — Нет. Она так хочет, а он делает то, что она ему скажет. Даже представить невозможно, что он выполняет чьи-то приказы… но, тем не менее, он идет у нее на поводу.
   — Я уверена, что это не так.
   — Вы ничего не понимаете, мисс. Иногда мне кажется, кроме английского и рассуждений о добродетели вы больше ничего на свете не знаете.
   — Во всяком случае, чтобы читать нравоучения, нужно самой много знать.
   — Не старайтесь сменить тему, мисс. Я ненавижу всех в этом доме, клянусь вам. Когда-нибудь я убегу отсюда.
         Через несколько дней я встретила Жан-Пьера. Я выехала на прогулку одна: после той вспышки ненависти Женевьева избегала меня.
   Он подъехал ко мне; как всегда, при виде меня лицо его выразило крайнюю степень удовольствия.
   — Посмотрите, какой виноград! — воскликнул он. — Вы когда-нибудь такой видели? В этом году у нас будет вино, достойное марки замка. Если ничего не случится, — поспешно добавил он, словно стараясь задобрить некое божество, которое могло услышать его слова и наказать за самоуверенность. — На моей памяти только один год, когда виноград был так же хорош.
   Внезапно лицо его помрачнело.
   — Но, возможно, во время сбора урожая меня здесь не будет.
   — Не может быть.
   — Похоже на то. Господин граф ищет хорошего управляющего для виноградника Мермоз, а говорят, я очень хороший работник.
   — Покинуть Гейяр! Разве такое возможно?
   — Я просто перееду в Мермоз.
   — Не могу в это поверить.
   — С божьей помощью и при содействии графа все возможно, — в его голосе зазвучала ярость. — Разве вы не видите, Даллас, графу до нас нет никакого дела. Мы пешки, которые он передвигает туда-сюда в зависимости от разыгрываемых ходов. Я ему здесь не нужен, скажем так… и он передвигает меня в другой угол шахматной доски. Я здесь опасен… для господина графа.
   — Опасен? Но почему?
   — Как может скромная пешка угрожать королю шахом? В этом и состоит тонкость игры. Мы и представления не имеем, каким образом беспокоим или угрожаем нарушить покой великих мира сего. Но если это происходит, нас убирают подальше. Понимаете?
   — Он очень хорошо отнесся к Габриэль. Он устроил их с Жаком в Сен-Вальене.
   — Весьма великодушно с его стороны… — пробормотал Жан-Пьер.
   — А зачем ему убирать вас?
   — На то может быть несколько причин. Может быть, из-за того, что вы с Женевьевой навещали нас.
   — За это госпожа де ла Талль хотела уволить меня. Она даже взывала к помощи графа.
   — А он и слышать об этом не захотел, не так ли?
   — Ему нужно, чтобы картины отреставрировали.
   — И вы думаете, что причина в этом? Даллас, будьте осторожны. Он опасный человек.
   — Что вы имеете в виду?
   — Как известно, опасности привлекают женщин. Его жена, бедняжка, была очень несчастна. Она была ему не нужна, поэтому она и исчезла.
   — Что вы хотите сказать, Жан-Пьер?
   — Будьте осторожны, — сказал он, — будьте очень осторожны.
   Он наклонился и, взяв мою руку, поцеловал ее.
   — Это так важно для меня.

Подпись автора

От всякой беды есть два лекарства – время и молчание.
А. Дюма

+1

32

   Глава 10
   
      Атмосфера в замке была крайне напряженной. Женевьева была мрачнее тучи, и было неизвестно, какие мысли бродили в ее голове. Что касается Клод, то она была рассержена и унижена тем, что граф отказался выполнить ее желание, и я не могла не ощущать ее затаенную злобу против меня. В том, что он встал на мою защиту, она усмотрела что-то подозрительное, и меня это весьма радовало.
   Филипп явно был растерян. Он как-то робко пришел ко мне в галерею, казалось, он не хотел, чтобы его там видели. Я решила, что своей супруги он боялся не меньше, чем грозного графа.
   — Я слышал, что у вас возникли разногласия с… моей женой. Весьма сожалею. Мне бы не хотелось, чтобы вы покинули нас, мадемуазель Лоусон. Но здесь, в этом доме… — он пожал плечами.
   — Мой долг — завершить то, что начала.
   — И как скоро вы завершите?
   — Работы еще много.
   — Когда вы закончите, можете полагаться на меня, а если вы решите уехать раньше, возможно, я смогу подыскать вам другую работу.
   — Я приму к сведению ваше любезное предложение.
   Он с печальным видом ушел, а я подумала — все, что нужно в жизни этому человеку, это покой. У него слишком мягкий характер. Наверное, поэтому он здесь.
   Но странным образом, я не могла не отметить огромное сходство между ним и графом: голос, черты лица… Однако, один казался воплощением доброты и порядочности, другой имел весьма сомнительную репутацию. Должно быть, Филипп всегда жил в тени своего более богатого и могущественного родственника. Возможно, из-за этого он и стал таким — робко ищущим покоя. Но он был добр ко мне с самого начала, и, как я считала, желал моего отъезда лишь по причине конфликта между мной и его женой.
   Возможно, он был прав и мне следует уехать сразу же, как только я закончу работу над картиной. Если я здесь останусь, ничего хорошего не выйдет. Чувства, которые пробудил во мне граф, могут принести мне лишь разочарование и еще более глубокими станут раны, которые обязательно нанесет расставание.
   Я непременно уеду, пообещала я себе. А потом, в душе своей твердо решив не уезжать, принялась за поиски фресок, которые, как я подозревала, могли быть скрыты под слоем извести, покрывавшей древние стены. Эта работа могла поглотить меня и заставить забыть страсти, бушевавшие вокруг меня; и в то же время это могло продлить мое пребывание в замке.
   Особенно меня заинтересовала комнатка позади галереи. Окно ее выходило на север, из него открывался великолепный вид на пологие склоны виноградников.
   Я вспомнила, как возбужден был мой отец, когда увидел стену, подобную этой. Тогда он объяснял мне, что во многих английских особняках стенная роспись скрыта под слоями извести. Ее замазывали, может быть, потому что она была повреждена, или потому что изображение не нравилось новым хозяевам.
   Удаление слоев побелки — их могло быть несколько — довольно сложная операция. Я видела, как это делал мой отец, и даже помогала ему; для такой работы у меня были врожденные способности. Это трудно описать, возможно, я руководствовалась инстинктом — у моего отца он был, и похоже, что я унаследовала его — но с того момента, как я увидела эту стену, я была взбудоражена и готова поклясться, что под побелкой скрываются настоящие сокровища.
   Я принялась работать шпателем, но никак не могла снять верхний слой, что делать надо было очень осторожно — одно неловкое движение могло испортить ценное произведение искусства.
   Провозилась я около полутора часов. Работать дольше было неразумно — здесь требовалась предельная сосредоточенность, и за все это время я не обнаружила ничего, что подтвердило бы мои догадки.
   Но на следующий день мне повезло. Мне удалось отскоблить небольшой кусочек извести — лишь самую малость, но на этот раз я убедилась, что на этой стене была картина.
   Я еще раз порадовалась, как мудро я поступила, найдя себе занятие, которое отвлекало меня от растущей напряженности в замке.
         Я была занята этой стеной, когда в галерею ворвалась Женевьева.
   — Мисс! — позвала она. — Мисс, где вы?
   — Здесь, — ответила я.
   Когда она вбежала в комнату, я увидела, что она в растерянности.
   — Из Каррфура известие, мисс: деду стало хуже. Он зовет меня. Поедемте со мной.
   — Ваш отец…
   — Его нет… на прогулке с ней. Пожалуйста, мисс, поедемте. Иначе мне придется взять грума.
   Я пообещала, что быстро переоденусь и спущусь в конюшню через десять минут.
   — Пожалуйста, поторопитесь, — умоляла она.
   Всю дорогу в Каррфур она хранила молчание; я знала, что она страшилась этих визитов и при этом этот странный дом притягивал ее.
   Мадам Лабисс встречала нас в холле.
   — Ах, мадемуазель, — сказала она, — как я рада, что вы приехали.
   — Он очень болен? — спросила я.
   — Второй удар. Морис нашел его, когда подавал обед. Приезжал доктор, а потом я послала за мадемуазель.
   — Значит, он… умирает? — глухо спросила Женевьева.
   — Трудно сказать, мадемуазель Женевьева. Он все еще жив, но в очень плохом состоянии.
   — Можно к нему сейчас?
   — Пожалуйста, пойдемте.
   — Пожалуйста, идемте со мной, — сказала Женевьева мне.
   Мы прошли в комнату, которую я видела раньше. Старик лежал на тюфяке, мадам Лабисс, видимо, пыталась устроить его поудобнее. Она укрыла его покрывалом и поставила в комнате небольшой столик и стулья. На полу даже коврик лежал. Но голые стены, единственным украшением которых служило распятие, да еще скамеечка для молитвы в углу, делали комнату похожей на монашескую келью.
   Старик, голова которого покоилась на подушке, представлял собой жалкое зрелище: глаза глубоко ввалились, нос заострился. Он был похож на хищную птицу.
   — Мадемуазель Женевьева, месье, — проговорила мадам Лабисс.
   На лице его промелькнуло выражение, по которому я догадалась, что он узнал ее. Губы его шевельнулись, речь звучала глухо и невнятно.
   — Внучка…
   — Да, дедушка. Я здесь.
   Он кивнул, и перевел взгляд на меня. Очевидно, левый его глаз не видел — он казался мертвым, но правый глаз замечал все.
   — Подойди ближе, — сказал он, и Женевьева двинулась к его постели. Но он продолжал смотреть на меня.
   — Он говорит вам, мисс, — прошептала Женевьева. Мы поменялись с ней стульями, я села поближе к нему — похоже, это его удовлетворило.
   — Франсуаза, — сказал он. Тогда я поняла, что он принял меня за мать Женевьевы.
   — Все в порядке. Пожалуйста, не волнуйтесь, — сказала я.
   — Не надо… — бормотал он. — Будь осторожней. Смотри…
   — Да, да, — успокаивающим тоном говорила я.
   — Не нужно было выходить замуж… за этого человека. Я знал… что это плохо…
   — Все хорошо, — старалась уверить его я.
   Лицо его исказилось.
   — Ты должна… Он должен…
   — О, мисс, — произнесла Женевьева, — я этого не вынесу. Я сейчас вернусь. Он бредит. Он даже не узнал меня. Мне оставаться?
   Я покачала головой, и она ушла, оставив меня в этой странной комнате наедине с умирающим. Я поняла, что он заметил ее исчезновение, и ему стало легче. Казалось, он собирается с мыслями.
   — Франсуаза… Держись от него подальше… Не позволяй ему…
   Он изо всех сил старался убедить меня в чем-то, и я старалась понять значение его слов, потому что говорил он о графе, и я чувствовала, что в этой самой комнате я могу раскрыть тайну смерти Франсуазы. И больше всего на свете я хотела доказать, что ее муж был непричастен к ее смерти.
   — Почему? — спросила я. — Почему я должна держаться подальше от него?
   — Такой грех… такой грех… — простонал он.
   — Вам не нужно расстраиваться, — сказала я.
   — Вернись сюда… Уезжай из замка. Там только несчастье и погибель… для тебя.
   Усилие, потребовавшееся для такой длинной речи, казалось, истощило его силы. Он закрыл глаза. Я пришла в отчаяние — ведь он мог столько поведать мне.
   Вдруг он открыл глаза.
   — Онорина, ты так прекрасна. Наше дитя… что станет с ней? О, грех… грех.
   Силы вновь покинули его. Казалось, он умирает. Я пошла к двери позвать Мориса.
   — Конец близок, — сказал Морис.
   Лабисс посмотрела на меня и кивнула.
   — Мадемуазель Женевьеве нужно быть здесь.
   — Я пойду и приведу ее, — сказала я, радуясь возможности уйти из комнаты, в которой витала смерть.
   Идя по коридору, я поразилась царившей в нем темноте. Здесь витала смерть. Я ощущала ее. Было такое впечатление, будто из этого дома изгнали свет, будто здесь грешно было смеяться и быть счастливым. Как могла бедная Франсуаза жить в таком доме? Как она, должно быть, была рада убежать отсюда в замок!
   Я дошла до лестницы и остановилась у ее подножия, глядя вверх.
   — Женевьева, — тихо позвала я.
   Ответа не было. На лестничной площадке было окно, свет из которого почти не проникал: оно было наполовину зашторено тяжелыми занавесями и так, вероятно, здесь было всегда. Я подошла к окну, оттуда был виден разросшийся сад. Я попыталась открыть окно, но не смогла. Его, наверное, не открывали годами.
   Я надеялась увидеть Женевьеву в саду и подать ей знак, но ее там не было.
   Я снова позвала ее — ответа не последовало, и я стала подниматься по ступеням.
   В доме стояла мертвящая тишина. Не пряталась ли Женевьева в одной из этих комнат? Мысль о смерти, видимо, приводила ее в ужас. На нее это было очень похоже — убегать от того, что она не могла вынести. Может быть, в этом и была причина ее несчастий. Я должна заставить ее понять, что если она чего-то боятся, лучше смотреть опасности прямо в лицо.
   — Женевьева! — позвала я. — Где вы?
   Я отворила дверь. Это была темная спальня, шторы в которой были наполовину опущены, так же, как на лестничной площадке. За ней я обнаружила другую дверь. Судя по всему, этой частью дома не пользовались много лет.
   Еще один лестничный пролет, который, как я догадалась, вел в детскую.
   Несмотря на то, что внизу смерть вступила в свои права, здесь я думала о детстве Франсуазы, о котором я читала в дневниках, что давала Нуну. Мне пришло в голову, что, возможно, Женевьева, наслушавшись рассказов о детстве, проведенном ее матерью в этом доме, скорее всего могла искать убежище в бывшей детской своей матери.
   Я была уверена, что найду ее здесь.
   — Женевьева, — еще громче позвала я, — вы здесь?
   Ответа не последовало. Только слабый отзвук моего собственного голоса, словно призрачное эхо смеялось надо мною. Если она и была там, она не собиралась выдавать себя.
   Я открыла дверь. Передо мной была комната — не очень большая, хотя и с высокими потолками. Тюфяк на полу, стол, стул, скамеечка для молитвы в одном углу и распятие на стене. Обстановка в этой комнате была такой же, как и в той, где теперь лежал старик. Но отличие все же было: единственное окно, расположенное довольно высоко, было зарешечено. Комната напоминала тюремную камеру. Внезапно до меня дошло, что это и была тюремная камера.
   Я хотела тотчас же закрыть дверь и убежать, но любопытство оказалось сильнее. Я вошла в комнату. Что же это был за дом, спрашивала я себя. Монастырь? Я знала, что дед Женевьевы жалел о том, что не посвятил себя богу. «Сокровище», спрятанное в сундуке, подтверждало это — монашеская ряса была самым драгоценным его имуществом. Это я узнала из первого дневника Франсуазы. А хлыст? Он истязал им себя… или свою жену и дочь?
   Интересно, кто здесь жил? Кто-то ведь просыпался каждое утро в этой мрачной комнате с решеткой на окне, с голыми стенами. Он… или она… шла на это по доброй воле? Или…
   Я заметила надпись, выцарапанную на окрашенной краской стене. Вглядевшись, я прочла: «Онорина, узница».
   Значит, я права — это действительно тюрьма. Женщину держали против ее воли, как и тех, кто томился в темницах замка.
   На лестнице раздались тяжелые медленные шаги. Я стояла очень тихо и ждала. Это явно не шаги Женевьевы.
   За дверью кто-то стоял. Я отчетливо слышала чье-то дыхание. Быстро подойдя к двери, я распахнула ее.
   Женщина смотрела на меня, будто не веря своим глазам.
   — Мадемуазель! — воскликнула она.
   — Я искала Женевьеву, мадам Лабисс, — сказала я ей.
   — Я услышала, что кто-то ходит здесь, наверху. Я хотела… Вас ждут внизу. Конец очень близок.
   — А Женевьева?
   — Она, наверное, прячется где-нибудь в саду.
   — Я понимаю ее, — сказала я. — Молодые не хотят видеть смерть. Я подумала, что найду ее в детской, которая была, должно быть, здесь.
   — Детская ниже.
   — А это?..
   — Это была комната бабушки Женевьевы.
   Я взглянула на окно с решеткой.
   — Я ухаживала за ней, пока она не умерла, — сказала мадам Лабисс.
   — Она была больна?
   Мадам Лабисс холодно кивнула. Вы слишком любопытны — словно говорила она мне. В прошлом она не выдавала секретов, потому что ей за это хорошо платили; теперь она не собиралась рисковать своим будущим, выбалтывая их.
   — Мадемуазель Женевьевы здесь нет, — сказала она и, повернувшись, вышла из комнаты. Мне ничего другого не оставалось, как последовать за ней.
   Она оказалась права — Женевьева пряталась в саду. Только после того, как дед ее умер, она вернулась в дом.
         Все семейство поехало в Каррфур на пышные похороны. Я осталась в замке. Нуну тоже не ездила; у нее случился приступ мигрени, а в таких случаях она ни на что не была способна. Я догадалась, что это событие пробудило в ней слишком много болезненных воспоминаний.
   Женевьева ехала в одном экипаже с отцом, Филиппом и Клод; и когда они отбыли, я пошла проведать Нуну.
   Нашла я ее, как и предполагала, в полном здравии; я спросила, можно ли мне остаться и побеседовать с ней.
   Она ответила, что рада моему обществу, я сварила кофе и мы с ней присели.
   Тема Каррфура и прошлой жизни одновременно и притягивала и пугала ее.
   — Мне кажется, Женевьева не испытывала большого желания ехать на похороны, — сказала я.
   Она покачала головой:
   — Было бы хорошо, если бы ей не пришлось это делать.
   Мы печально посмотрели друг на друга. Мне хотелось сказать ей, что притворством мы ничего не добьемся.
   — Когда в последний раз я была в этом доме, я видела комнату ее бабушки. Очень странная комната. Похожа на тюрьму. Она, видимо, это тоже чувствовала.
   — Откуда вы знаете? — удивленно спросила она.
   — Она сама это сказала. Глаза ее округлились от ужаса:
   — Она… сказала вам… Как…
   Я покачала головой:
   — Не пугайтесь — она не восстала из мертвых. Она написала на стене, что она — узница. Я видела надпись. Ее действительно держали там против воли? Вы должны знать. Вы там были.
   — Она была больна. Ей приходилось все время быть в этой комнате.
   — Странная комната для больной… на самом верху дома. Прислуге, должно быть, трудно было… подавать все наверх.
   — Вы очень практичны, мисс: о таких вещах думаете.
   — Думаю, что и слуги были того же мнения. Но почему она считала себя узницей? Ей не разрешалось выходить?
   — Говорю вам: она была больна.
   — Больные — не заключенные. Нуну, расскажите мне обо всем. Я чувствую, что это важно… для Женевьевы.
   — Как это? На что вы намекаете, мисс?
   — Говорят, понять все — значит, узнать все. Я хочу помочь Женевьеве. Я хочу сделать ее счастливой. Она получила странное воспитание. Дом, где жила ее мать, этот замок… и все, что произошло. Вы должны понимать, что все это могло повлиять на ребенка… на такого впечатлительного, нервного ребенка. Я хочу, чтобы вы дали мне возможность помочь ей.
   — Я сделаю все на свете, лишь бы помочь ей.
   — Умоляю, расскажите мне все, что вам известно, Нуну.
   — Но я ничего не знаю… ничего…
   — Но ведь Франсуаза вела дневники? Вы не все их мне показывали.
   — Они не предназначены для чужих глаз.
   — Нуну… ведь есть же другие… более откровенные?.. Она вздохнула, и сняв ключ со связки на поясе, открыла шкаф.
   Выбрав тетрадь, она подала ее мне. Я заметила, откуда она брала ее. Там была еще одна, последняя в ряду, и я надеялась, что она мне ее тоже даст, но она этого не сделала.
   — Возьмите ее и прочтите, — сказала она. — И сразу же принесите обратно. Обещайте, что никому не покажете.
   Я обещала.
   Теперь мне много стало ясно: Франсуаза жила в великом страхе. Она боялась своего мужа. Читая дневник, я не могла избавиться от чувства, что, не имея на то права, заглядываю в мысли и в сердце умершей женщины. Но в этом был замешан он. Что бы он обо мне подумал, если бы узнал, чем я занимаюсь?
   И все же я должна дочитать. С каждым днем, проведенным мною в замке, распутать эту загадку становилось для меня делом жизни и смерти.
   «Прошлой ночью я лежала в постели и молилась, чтобы он не пришел ко мне. Однажды мне показалось, что я услышала его шаги, но это была Нуну. Она знает, что я чувствую. Она рядом… молится вместе со мной. Я боюсь его и он об этом знает. И не может понять, почему. Другие женщины так любят его. Только я его боюсь.»
   «Сегодня я видела папу. Он посмотрел на меня так, как часто смотрит: будто в мысли заглядывает, будто знает каждое мгновение моей жизни… «Как твой муж?» — спрашивает он. А я запинаюсь и краснею, потому что знаю, о чем он думает. Он сказал: «Я слышал, у него есть другие женщины.» Я не ответила. Мне показалось, что он рад, что у него есть другие. «Дьявол о нем позаботится, раз Бог не хочет», — сказал он. И все же он рад, что у него есть другие женщины, и я знаю, почему. Все, что угодно, только меня чтобы не пятнал».
   «Нуну сторожит меня. Она очень напугана. Я так боюсь ночей. Очень трудно засыпать. А потом вдруг просыпаюсь: мне чудится, что кто-то вошел в мою комнату. Это неестественный брак. Если бы я вновь могла стать маленькой девочкой и играть в детской! Самое лучшее время было, пока папа не показал свое сокровище в сундуке…пока мама не умерла. Лучше бы мне никогда не становиться взрослой. Но тогда, конечно, у меня не было бы Женевьевы».
   «С Женевьевой сегодня случилась истерика. Все потому, что Нуну велела ей оставаться дома. У нее небольшая простуда, и Нуну забеспокоилась. Она заперла Нуну в ее комнате, и бедняжка терпеливо ждала там, пока я не стала ее искать. Она не хотела выдавать Женевьеву. Потом, когда мы ругали Женевьеву, мы обе испугались. Она была такая… буйная и непослушная. Я сказала, что она похожа на свою бабушку, а Нуну очень расстроилась из-за ее озорства».
   «Нуну сказала:» Никогда больше не говори так, Франсуаза, дорогая. Никогда, никогда». Она имела в виду то, что я сказала, что Женевьева похожа на бабушку».
   «Сегодня ночью я проснулась от страха. Я думала, что Лотер вошел в комнату. Днем я видела папу. Он напугал меня еще больше, чем обычно. Это был сон. Это не Лотер. Зачем ему приходить? Он знает, что я ненавижу, когда он приходит. Он больше не старается переделать меня на свой лад. Я знаю, это потому, что я ему не нужна. Он с радостью уезжает, я в этом уверена. Но мне приснилось, что он здесь, это был ужасный кошмар, я готовилась к самому ужасному. Но это был лишь сон. Вошла Нуну. Она не спала и прислушивалась. Я сказала: «Я не могу спать, Нуну. Я боюсь». Поэтому она дала мне настойки опия, которую принимает от головной боли. Она говорит, что это снимает боль и усыпляет. Я приняла ее и уснула, а утром все показалось мне дурным сном… и не более. Он больше никогда не будет навязывать мне свое общество. Ему теперь все равно. Есть другие».
   «Я сказала Нуну, что у меня ужасно болят зубы, и она дала мне настойки опия. Так приятно знать, когда не можешь заснуть, что есть спасительная бутылочка».
   «Неожиданная мысль пришла мне сегодня в голову. Этого не может быть. Но может, я и ошибаюсь. Так ли это? Я боюсь, что это могло бы… и при этом не очень боюсь. Я пока никому не буду говорить… конечно, не папе: он ужаснется. Ему отвратительно все, что имеет к этому отношение, хотя он мой отец, что очень странно, значит, так было не всегда. Я не скажу Лотеру, пока не будет необходимости. Даже Нуну не скажу. Во всяком случае пока. Но рано или поздно она узнает. Что ж, подождем. Может, я все это придумываю».
   «Сегодня утром Женевьева пришла немного позже. Она проспала. Я немного испугалась, что с ней что-то случилась. Войдя, она побежала ко мне, мы обнялись — она рыдала, и я не могла ее успокоить. Бедная Женевьева. Как бы мне хотелось рассказать ей, но не теперь… нет, нет, не теперь».
   На этом дневник заканчивался, и я так и не нашла то, что хотела узнать; но я поняла одно: самая важная тетрадь — последняя, та, что осталась в шкафу Нуну. Почему она не дала ее мне?
   Я вернулась в ее комнату. Она лежала на диване, закрыв глаза.
   — Нуну, — сказала я, — что это было… какая тайна? О чем она писала? Чего она боялась?
   Она произнесла:
   — Мне так плохо. Вы не представляете, как меня изводит эта головная боль.
   — Извините.
   — Что вы хотели?
   — Последняя тетрадь, — сказала я. — Та, которую она писала перед смертью. Может быть, ответ в той тетради…
   — Там ничего нет, — сказала она. — Закройте, пожалуйста шторы. Мне мешает свет.
   Я положила тетрадь на столик около дивана, задернула шторы и вышла.
   Но мне нужно было достать ту последнюю тетрадь. Я была уверена, что тогда я узнаю, что происходило в дни накануне смерти Франсуазы.
   На следующий день я сделала такое открытие, что почти забыла о своем желании прочесть таинственную тетрадь. Я терпеливо работала над стеной, чрезвычайно осторожно счищая слои побелки тонким ножиком из слоновой кости, пока под моими пальцами не блеснула… краска! От волнения сердце мое гулко забилось, руки задрожали. Я с огромным трудом подавила желание лихорадочно работать дальше. Я не осмеливалась, так как была слишком взволнована, и не могла доверять себе. Если действительно я была на грани открытия стенной росписи — а я считала это вполне возможным — рука моя должна быть совершенно твердой; нужно было унять это безумное волнение.
   Я отступила на несколько шагов, не отрывая взгляда от того чудесного места, где видна была краска. Ее покрывала пленка, которую возможно, трудно будет удалить, поэтому рано было судить об истинном цвете росписи. Но она была… я в этом не сомневалась.
   Я не хотела ничего говорить, пока не удостоверюсь в ценности открытия.
   В течение последующих дней я лихорадочно работала, и понемногу открывая роспись, я все больше убеждалась в том, что это настоящее произведение искусства.
   Конечно, первым об этом услышать должен граф, и однажды утром, оставив инструменты в галерее, я отправилась в библиотеку в надежде найти его там. Однако его там не оказалось и, как и раньше, я позвонила; появился слуга — я попросила его передать господину графу, что хотела бы срочно поговорить с ним в галерее.
   Мне сказали, что за несколько минут до этого он направился в конюшню.
   — Пожалуйста, пойдите и скажите ему, что я хочу видеть его незамедлительно. Это очень важно.
   Оставшись одна, я засомневалась, не проявила ли излишнюю дерзость. В конце концов, он может счесть, что такая новость могла бы подождать более подходящего момента. Может быть, он не разделит моего волнения. Но этого не может быть — убеждала я себя. В конце концов, в его доме обнаружилось еще одно произведение искусства.
   Я услышала его голос в холле; дверь в библиотеку распахнулась: он стоял на пороге, глядя на меня с некоторым удивлением. Одет он был для верховой прогулки и, очевидно, пришел прямо из конюшни.
   — В чем дело? — спросил он; в этот момент я поняла, что он ожидал услышать, что что-то случилось с Женевьевой.
   — Я сделала важное открытие! Не могли бы вы сейчас пойти и посмотреть? Под слоями извести мне удалось обнаружить роспись… она, несомненно, представляет большую ценность.
   — О, — сказал он, слегка улыбнувшись, — Конечно, я с удовольствием взгляну на этот шедевр.
   — Я, видимо, нарушила ваши планы…
   — Дорогая мадемуазель Лоусон, такое замечательное открытие превыше всего.
   Я повела его в маленькую комнатку на выходе из галереи: фреска была там — видна была лишь небольшая ее часть — без сомнения, рука, лежавшая на бархате, пальцы и запястье украшены драгоценными камнями.
   — Сейчас она несколько затемнена, требуется специальная обработка. Это портрет, и судя по тому, как положены краски… и искусно переданы складки бархата… работа настоящего мастера.
   — Итак, такова оценка эксперта?
   — Разве она не прекрасна?
   Он взглянул мне в лицо и, улыбаясь, произнес: — Просто великолепна.
   Я почувствовала себя уверенно. Я была убеждена, что под слоями извести было нечто удивительное, и мои многочасовые усилия не пропали даром.
   — Конечно, не слишком много видно… — продолжал он.
   — Но все же я ее нашла. Теперь мне нужно держать себя в руках, не слишком волноваться, не проявлять нетерпения. Безумно хочется увидеть все остальное, но работать нужно очень осторожно, стараясь никоим образом ее не повредить.
   Он положил руку на мое плечо:
   — Я очень благодарен вам.
   — Надеюсь, теперь вы не жалеете, что доверили свои картины женщине.
   — Я быстро понял, что вы женщина, которой можно многое доверить.
   Рука его слегка сжала мое плечо; блеск его глаз, радость открытия пьянили меня. Это было счастливейшее мгновение моей жизни.
   — Лотер! — Клод хмурясь смотрела на нас, — Что случилось? Вы были внизу… а потом вдруг исчезли.
   Его рука соскользнула с моего плеча, он обернулся:
   — Мне передали новость, — сказал он. — Мадемуазель Лоусон сделала замечательное открытие.
   — Что? — она шагнула вперед и смотрела то на него, то на меня.
   — Совершенно замечательное открытие! — повторил он, глядя на меня.
   — О чем вы?
   — Смотрите! — сказал граф. — Она обнаружила роспись… очевидно, ценную.
   — Это? Похоже на пятно краски.
   — Вы так говорите, Клод, потому что не смотрите на него глазами художника. Мадемуазель Лоусон говорит, что это часть портрета кисти талантливого художника — это видно по тому, как он кладет краски.
   — Вы забыли, что сегодня утром мы собирались на прогулку.
   — Такого рода открытие извиняет мою забывчивость, вы согласны, мадемуазель Лоусон?
   — Такие открытия случаются крайне редко, — ответила я.
   — Мы уже опоздали, — сказала Клод, не глядя на меня.
   — В другой раз вы должны рассказать мне побольше, мадемуазель Лоусон, — сказал граф, провожая ее к двери; в дверях он повернулся и улыбнулся мне. Клод заметила этот взгляд, и я почувствовала всю силу ее ненависти. Ей не удалось избавиться от меня, что само по себе было ощутимым ударом по ее самолюбию, ведь она была так уверена в своей неотразимости. Она должна была возненавидеть меня за свое поражение. Почему она так жаждала избавиться от меня? Неужели она действительно ревновала графа ко мне?
   Надо сказать, сама эта мысль была чуть ли не более упоительной, чем все, что произошло до этого.
         В течение нескольких последующих дней я работала так напряженно, что порой опасалась повредить фреску; но к концу третьего дня стала видна большая часть фигуры, и я все больше и больше убеждалась в своей правоте относительно ее ценности.
   Но однажды утром, снимая побелку, я обнаружила нечто, чего не могла понять. Появилась буква. На стене была надпись! Подтверждение даты написания картины? Мои руки дрожали от напряжения. Наверное, мне нужно остановиться и успокоиться, но я рвалась в бой. Открылись буквы BLI. Я осторожно очистила пространство вокруг них — появилось слово OUBLIER. Остановиться было невозможно. Работая с величайшей осторожностью, к концу утра я, наконец, увидела слова ne m'oublier pas — не забывай меня. В то же время я была уверена, что надпись появилась здесь гораздо позднее, чем наполовину восстановленный портрет.
   Это нужно было срочно показать графу. Мы вместе осмотрели надпись. Мое волнение передалось и ему, или же он хорошо притворился.
         Позади меня открылась дверь. Я улыбалась, продолжая работать. Это открытие взволновало его так же, как и меня, и он не может удержаться, чтобы не прийти сюда.
   В комнате было тихо, и когда я обернулась, улыбка быстро исчезла с моего лица — в комнате стояла Клод, а вовсе не граф.
   Она попыталась улыбнуться мне, стараясь скрыть явное смущение. Я не могла понять, что означает это необычное настроение.
   — Я слышала, что вы обнаружили какие-то слова, — сказала она. — Можно мне взглянуть?
   Она подошла к стене поближе и, вглядываясь в надпись, прошептала: «Не забудь меня.» Она обернулась ко мне, в глазах ее было удивление:
   — Откуда вы узнали, что она здесь?
   — Наверное, это профессиональный инстинкт.
   — Мадемуазель Лоусон. — она колебалась, словно ей трудно произнести то, что было у нее на уме. — Боюсь, я поступила необдуманно. Тогда… Видите ли, я так беспокоилась за Женевьеву.
   — Да, я понимаю.
   — И я думала… Я думала, что лучше всего…
   — Мне было бы уехать?
   — Не только из-за Женевьевы.
   Я была поражена. Уж не собиралась ли она исповедоваться мне? Не собиралась ли сказать, что внимание графа ко мне вызвало у нее ревность? Невероятно!
   — Вы можете мне не поверить, но я думала также и о вашем благе. Мой муж так много говорил мне о вас. Мы оба чувствуем, что… — она нахмурилась, беспомощно глядя на меня, — Мы чувствуем, что вы, возможно, хотите уехать.
   — Почему?
   — На то могут быть разные причины. Я просто хотела, чтобы вы знали, что я слышала о такой возможности крайне интересной. Между нами говоря, мы с мужем могли бы устроить для вас блестящий вариант. Я знаю о вашем интересе к старинным зданиям, и надеюсь, возможность подробно изучить некоторые из наших церквей и аббатств — не оставит вас равнодушной. Разумеется, и картинные галереи тоже.
   — Конечно, но…
   — Мы узнали об одном проекте. Несколько дам из благородных семейств планируют поездку с целью изучения сокровищ Франции. Им нужен сопровождающий — человек, обладающий глубокими знаниями о том, что им предстоит увидеть. Естественно, им бы не хотелось путешествовать в сопровождении мужчины, другое дело, если бы была такая дама, которая могла бы профессионально все им растолковать… Поистине уникальный шанс. Заплатят хорошо, и могу заверить, что для вас откроются прекрасные возможности. Это укрепит вашу репутацию и откроет вам двери в дома многих знатных семейств. Вас станут всюду приглашать, потому что дамы, которые собираются в эту поездку, — большие любительницы искусства, и у каждой из них своя коллекция. Великолепная возможность.
   Я была поражена. Было очевидно, что она старалась избавиться от меня. Похоже, она действительно ревновала!
   — Замечательный проект, — сказала я. — Но работа здесь… — я показала рукой на стену.
   — Вы скоро закончите ее. Подумайте об этом проекте. Я думаю, он того стоит.
   Она словно стала другим человеком. Ее неожиданная любезность чуть было не убедила меня в том, что она искренне заботилась обо мне. Возможность близко познакомиться с сокровищами Франции, обсуждать увиденное с людьми столь же увлеченными искусством, сколь и я — она не могла предложить ничего более заманчивого.
   — Я могла бы, если хотите, разузнать поподробнее, — с готовностью предложила она, — Надеюсь, вы подумаете об этом предложении, мадемуазель Лоусон?
   Она опять замялась, как будто хотела добавить что-то еще, но не решившись, ушла.

Подпись автора

От всякой беды есть два лекарства – время и молчание.
А. Дюма

+1

33

Я была озадачена. Либо она ревновала, и в стремлении избавиться от меня могла пойти на многое, либо она предупреждала меня об опасности со стороны графа. Возможно, она хотела сказать: будь осторожна, посмотри, как он использует женщин. Меня… выдал замуж за Филиппа ради своего же удобства; Габриэль выдал за Жака. Что будет с тобой, если ты останешься здесь и позволишь ему играть собой, пока его это забавляет.
   Но в глубине души я была убеждена, что она заподозрила графа в нежных чувствах ко мне и хотела убрать меня отсюда. Эта мысль развеселила меня. Надолго ли? Потом я вспомнила о предложении. Для честолюбивой женщины, стремящейся сделать профессиональную карьеру, было бы чрезвычайно глупо отвергать такое предложение. Такой шанс выпадает раз в жизни.
   Когда я думала об этих радужных перспективах и о тех возможностях, которые будущее сулило мне в этом замке, меня терзали сомнения, страхи и безумные надежды, которые, как подсказывал мне здравый смысл, были совершенно напрасны.
   Я навестила Габриэль. Беременность ее стала заметной, но она казалась совершенно счастливой. Мы поговорили о будущем младенце, и она показала мне приданое, которое готовила для малыша.
   Я спросила о Жаке и она стала говорить со мной более откровенно, чем раньше.
   — Ребенок меняет все. То, что раньше казалось важным, теперь теряет смысл. Ребенок — вот что самое главное. Теперь я не понимаю, чего я так испугалась. Если бы я рассказала Жаку, мы бы что-нибудь придумали. Но я так боялась… а теперь это кажется таким глупым.
   — А как Жак к этому относится?
   — Он ругает меня за то, что я такая дурочка. Но я боялась потому, что мы так давно хотели пожениться и знали, что не можем этого сделать из-за его матери. Нам просто было бы не прожить… всем троим.
   Как глупо было подозревать графа в том, что он отец ее ребенка! Разве могла бы она быть такой безмятежно счастливой, если бы это было так?
   — Если бы не граф… — сказала я.
   — Ах, если бы не граф! — она открыто улыбнулась мне.
   — Мне кажется странным, что вы не решились рассказать Жаку, но смогли открыться ему.
   — Он должен был понять. Я знала. А кроме того, только он был в силах помочь… и помог. Мы с Жаком всегда будем благодарны ему.
   Эта встреча с Габриэль поколебала нерешительность, поселившуюся в моей душе от предложения, сделанного Клод. Я ни за что не уеду из замка до тех пор, пока это не станет совершенно необходимо, какие бы блестящие возможности не открывались передо мною.
         Отныне две страсти захватили меня целиком: восстановить то, что было скрыто под слоями извести, и разгадать настоящий характер человека, который значил меня так много — слишком много.
   Слова «Не забудь меня» заинтриговали меня, и я надеялась найти что-нибудь еще, но напрасно. — Обнаружила я лишь морду собаки, лежавшей у ног женщины, чей портрет я уже полностью расчистила. Работая над этой частью картины, я обнаружила краски, которые, как я предположила, были нанесены в более поздний период. Я пережила мгновения ужаса — известно, что нередко писали новую картину на месте старой, покрыв последнюю слоем извести; в таком случае, открыв одну роспись, я уничтожила другую.
   Единственное, что мне оставалось — продолжать работу над той фреской, которая была начата, и к своему удивлению, через час я обнаружила, что то, что я приняла за картину, было чем-то другим — более поздним добавлением к оригиналу.
   Все это было необычно, и еще необычнее было то, что собака находилась в ящике, напоминавшем гроб, а внизу этого изображения были как раз написаны слова «Не забудь меня!»
   Я отложила нож и стала рассматривать этот фрагмент. Собака оказалась спаниелем, как и на миниатюре, подаренной мне к Рождеству графом. Я была уверена, что на стене изображена та же женщина, портрет которой я отреставрировала первым, она же была и на миниатюре.
   Я хотела продемонстрировать это графу, и направилась в библиотеку. Там в одиночестве сидела Клод. Она с надеждой взглянула на меня, и я сразу же поняла: она решила, что ее предложение принято.
   — Простите, я искала графа, — сказала я.
   Лицо ее вновь обрело жесткое выражение, выдавая прежнюю неприязнь.
   — Вы намеревались послать за ним?
   — Я думаю, ему будет интересно посмотреть на роспись.
   — Если я увижу его, я передам, что вы посылали за ним.
   Я сделала вид, что не заметила насмешки.
   — Благодарю, — сказала я и удалилась.
   Граф, однако, так и не пришел.
         В июне у Женевьевы был день рождения, в ее честь в замке был дан обед. Я не присутствовала, хотя Женевьева приглашала меня. Я нашла повод, чтобы не пойти, прекрасно зная, что Клод, которая, в конце концов, была хозяйкой в замке, не желала моего присутствия.
   Женевьева, однако, не настаивала, и, к моему разочарованию, граф тоже. Празднование прошло как-то вяло, и Женевьева пребывала в дурном расположении духа.
   Я купила ей в подарок серые перчатки — она видела их, проходя мимо одной из витрин в городке, и пришла от них в восхищение; Женевьева искренне благодарила за подарок, но настроение у нее было подавленное, и я почувствовала, что этот день рождения лучше было бы вовсе не праздновать.
   На следующий день мы вместе с ней поехали на прогулку, и я спросила о том, как прошло празднество.
   — Мне не понравилось, — заявила она. — Все было отвратительно. Чего ради устраивать праздничный обед, если нельзя пригласить гостей. Я бы хотела настоящий праздник… может быть, и торт с короной…
   — Но этот обычай не для дня рождения.
   — Какая разница? Должны же быть обычаи и для дней рождения. Жан-Пьер, наверное, их знает. Я спрошу у него.
   — Вы же знаете, как относится тетя Клод к вашей дружбе с Бастидами.
   Лицо ее исказилось гневом:
   — Говорю вам, я сама выбираю себе друзей. Я уже взрослая. Им придется это понять. Мне пятнадцать лет…
   — Это не такой уж большой возраст.
   — Я вижу, вы такая же, как и все остальные.
   В ярости она пришпорила лошадь и унеслась прочь. Я пыталась догнать ее, но она была исполнена решимости не дать мне это сделать.
   Через некоторое время я вернулась в замок одна; мысль о Женевьеве не давала мне покоя.
   Жаркие июльские дни прошли для меня, как сон; наступил август, пора созревания винограда. Когда я проходила мимо виноградников, кто-нибудь из рабочих обычно говорил: «Неплохой урожай в этом году, мадемуазель.»
   В кондитерской, куда я заходила время от времени выпить чашечку кофе с домашними пирожными, мадам Латьер тоже обсуждала со мной достоинства винограда. Солнце в этом году должно сделать его самым сладким.
   Наступала пора сбора урожая, и казалось, все были поглощены предстоящим событием. Это было самым напряженным временем в жизни виноградарей.
   С настенной росписью предстояло еще много работы, да и многие картины требовали еще моего внимания; но я не могла бесконечно оставаться в замке. Может, я совершила глупость, отказавшись от предложения Клод?
   Но я не допускала даже мысли о том, чтобы уехать; я прожила в замке десять месяцев, но на самом деле мне казалось, что до приезда сюда я и не жила по-настоящему, и жизнь вне стен замка представлялась невозможной, туманной, лишенной всякого смысла. Самое увлекательное предприятие не возместило бы мне его потери в случае отъезда.
   Я часто вспоминала беседы между мной и графом и задавалась вопросом, не обманывала ли я себя, не убеждала ли в том, чего не существовало. Я вовсе не была уверена, потешался ли граф надо мною, намекая, что я должна заниматься своим делом, или же заявлял о своих чувствах ко мне.
   Я целиком погрузилась в жизнь замка, и услышав о предстоящей ярмарке, непременно захотела принять в ней участие.
   Об этом сообщила мне Женевьева.
   — Вы должны участвовать, мисс. Что вы будете продавать? Вы никогда раньше не бывали на ярмарке?
   Я рассказала ей, что ярмарка регулярно устраивалась у нас в городах и в деревнях. Я делала разные безделушки для церковных распродаж, и как мне представлялось, предстоящая ярмарка ничем не отличалась от наших.
   Она хотела узнать поподробнее, и мой рассказ привел ее в восторг. Ей пришлось признать, что я хорошо представляла себе, что происходило на ярмарках.
   Я решила расписать цветами чашки, блюдца и подносы. Закончив работу, я показала их Женевьеве, она даже засмеялась от восхищения:
   — О, мисс, это чудесно! На наших ярмарках никогда раньше ничего подобного не было.
   Я вдохновенно занималась росписью, рисуя на кружках не только цветы, но и животных — слоников, кроликов и кошек. Потом мне пришла в голову идея писать на кружках различные имена. Женевьева усаживалась рядом со мной, подсказывая, какие имена написать. Конечно же, я написала имена «Ив» и «Марго», а Женевьева назвала мне имена детей, которые обязательно придут на ярмарку.
   — Их непременно купят, — кричала она. — Невозможно устоять, чтобы не купить кружки со своими именами. Можно, я буду торговать вместе с вами? Покупать будут бойко, вот увидите, и вам потребуется помощник.
   Я была счастлива видеть ее такой взволнованной.
   — Папа собирается придти на ярмарку, — сказала она мне. — Я не помню, чтобы он когда-нибудь раньше посещал их.
   — Ему не нравится это занятие?
   — Он всегда был в Париже… или где-нибудь еще. Он никогда раньше не был здесь так долго. И слуги об этом говорят, я слышала. Все с тех пор, как произошел тот несчастный случай.
   — Правда? — сказала я, стараясь выглядеть равнодушной.
   Возможно, язвительно отметила я про себя, это все из-за Клод.
   Все разговоры и мысли мои были сосредоточены на ярмарке; я была в восторге от того, что Женевьева разделяла мое волнение.
   — Эта ярмарка, — говорила я, — будет самой успешной из всех.
   — Да, мисс. У нас никогда раньше не продавались кружки с именами детей. Деньги, которые мы соберем, пойдут на нужды монастыря. Я скажу настоятельнице, что это все ваша заслуга.
   — Цыплят по осени считают, — напомнила я ей.
   Она улыбнулась мне, решив, видимо, про себя, что я опять изображаю гувернантку.
   Однажды, когда мы возвращались с верховой прогулки, мне пришла в голову мысль устроить распродажу около рва, окружавшего замок. Я никогда раньше не осматривала его, поэтому мы вместе спустились туда. Трава там была зеленой и мягкой; я предложила поставить прилавки именно там — это было бы весьма оригинально.
   Женевьева одобрила идею:
   — В этот раз все должно быть по-другому, мисс. Мы никогда раньше не устраивали ярмарку около рва, конечно, место это идеальное. Как здесь тепло!
   — Оно защищено от всех ветров, — сказала я, — вы представляете, как будут выглядеть прилавки на фоне серых стен?
   — Уверена, это будет здорово. Устроим все здесь. Вы чувствуете замкнутость этого места, мисс?
   Я поняла, о чем она говорила. Здесь было так тихо, а серые стены замка отсюда выглядели совершенно неприступными.
   Мы обошли вокруг замка, и я стала раздумывать о том, не была ли идея проведения ярмарки на неровной земле высохшего рва поспешной, при том, что имелась вполне пригодная для этой цели лужайка, как вдруг я заметила крест. От торчал прямо из земли у самой гранитной стены, и я показала его Женевьеве.
   Она опустилась на колени и стала рассматривать его.
   — На нем что-то написано, — сказала она. Я нагнулась и стала всматриваться.
   — Фидель, 1747 год. Это могила, — добавила я, — могила собаки.
   Женевьева посмотрела на меня:
   — Столько лет! Подумать только!
   — Я думаю, что это собака, которая изображена на миниатюре.
   — Да, да, на той, что папа подарил вам на Рождество. Фидель! Какое хорошее имя.
   — Его хозяйка, наверное, очень любила его, если похоронила его вот так… с крестом, на котором написаны имя и дата.
   Женевьева кивнула.
   — Знаете, — сказала она, — теперь все выглядит по-другому. Из-за этого ров теперь стал похож на кладбище. Вряд ли будет приятно проводить ярмарку здесь, где похоронен бедный Фидель.
   Я согласилась:
   — К тому же, мы можем пострадать: в этой высокой траве полно кусачих насекомых.
   Мы вошли в замок, и когда его стены сомкнулись вокруг нас, Женевьева произнесла:
   — И все же я рада, что мы нашли могилу несчастного Фиделя.
   — Да, — сказала я, — я тоже.
         Ярмарочный день выдался жарким и солнечным. На одной из лужаек раскинулись шатры, и рано утром хозяева прилавков разложили там свои изделия. Женевьева помогала мне сделать наш прилавок веселым и ярким; она расстелила белую скатерть и с большим вкусом украсила ее листьями, а на скатерти мы расставили нашу расписную посуду. Надо признать, выглядела она очаровательно, и я втайне согласилась с Женевьевой, что наш прилавок был самым замечательным. Мадам Латьер из кондитерской предлагала прохладительные напитки; среди товаров было много изделий ручной работы; продавались цветы из близлежащих садов; предлагали много пирогов, овощей, украшений и драгоценностей. Женевьева рассказала мне, что нашей конкуренткой будет Клод: она будет продавать что-то из своей одежды, а у нее полные шкафы платьев; конечно, всем захочется купить платья у нее, потому что они из Парижа.
   Местные музыканты под руководством Армана Бастида с его скрипкой будут играть весь день, а когда наступят сумерки, начнутся танцы.
   Я, конечно, гордилась своими кружками, и первыми нашими покупателями были дети Бастидов. Они завизжали от восторга, увидев свои имена, словно они оказались там случайно; у меня были еще простые кружки, на которых можно было написать любое имя, которого не было на уже готовых, поэтому я была очень занята.
   Ярмарку открыл граф — это само по себе придало особый колорит событию — мне не раз сказали, что он впервые за многие годы присутствует на ярмарке: «Со времени смерти графини не был ни разу». Кто-то сказал, что это показательно. Это означает, что жизнь в замке должна войти в нормальное русло.
   Нуну подошла и настойчиво попросила написать на кружке ее имя. Я работала под голубым тентом, раскинувшимся над нашим прилавком; жаркое солнце, запах цветов, гомон голосов и смех вселяли в меня ощущение счастья.
   Подошел граф и стал наблюдать, как я работаю.
   Женевьева сказала:
   — У нее здорово получается, правда, папа? И быстро. Вам тоже нужна кружка с вашим именем.
   — Конечно нужна, — согласился он.
   — Но здесь пет кружки с вашим именем. Вы не писали имя «Лотер», мисс?
   — Нет, я не думала, что такая потребуется.
   — Вот в этом вы ошиблись, мадемуазель Лоусон.
   — Да, — радостно согласилась Женевьева, будто она, так же, как и ее отец, получила удовольствие от того, что я могу ошибиться. — В этом вы ошиблись.
   — Этот промах легко исправить, если заказ серьезен, — возразила я.
   — Очень серьезен.
   Пока я выбирала, нерасписанную кружку, он наклонился над прилавком.
   — Вы предпочитаете какой-то определенный цвет?
   Пожалуйста, выберите для меня сами. Я уверен в вашем безукоризненном вкусе.
   Я пристально посмотрела на него:
   — Думаю, лиловый, лиловый с золотом.
   — Королевские цвета? — спросил он.
   — Весьма подходят вам, — ответила я ему в том же духе.
   Пока я расписывала кружку для графа, вокруг собралась небольшая толпа. Наблюдавшие за моей работой перешептывались.
   Я чувствовала себя так, словно голубой зонтик заслонил собой все неприятное. Да, определенно, я была счастлива в тот день.
   Имя его я написала королевским лиловым цветом с золотыми вкраплениями.
   Из толпы наблюдавших раздались возгласы восхищения и моя рука под его именем сама вывела золотые геральдические лилии.
   — Вот, — сказала я. — Устраивает?
   — Вы должны заплатить за нее, папа.
   — Пусть мадемуазель Лоусон назовет цену.
   — Немного дороже остальных, как вы думаете, мисс, это же особая кружка.
   — Намного дороже, я считаю.
   — Я в вашей власти.
   Когда граф опустил плату в банку, подставленную Женевьевой, раздались удивительные возгласы: наше пожертвование на монастырь, очевидно, будет самым значительным.
   Женевьева порозовела от удовольствия. Она была почти так же счастлива, как и я.
   Когда граф отошел, я увидела около прилавка Жан-Пьера.
   — Мне тоже кружку, — сказал он, — и тоже с геральдическими лилиями.
   — Пожалуйста, распишите ему, мисс, — попросила сияющая Женевьева.
   И я расписала.
   Потом все стали просить расписать кружки геральдическими лилиями, приносили даже те, которые были уже проданы.
   — За лилии дороже, — торжествующе вскричала Женевьева.
   Я расписывала, Женевьева вся раскраснелась от удовольствия, а Жан-Пьер стоял рядом и улыбался.
   Это был полный триумф. За свои кружки мы заработали гораздо больше, чем другие. Все только о них и говорили.
   С наступлением сумерек заиграли музыканты, на лужайке начались танцы, некоторые танцевали в холле.
   Женевьева сказала мне, что такой ярмарки еще никогда не было.
   Граф исчез. В его обязанности входило только присутствие на ярмарке; Филипп и Клод тоже ушли; я поймала себя на том, что тоскливым взором искала графа, в надежде, что он вернется.
   Около меня оказался Жан-Пьер:
   — Ну, что вы думаете о наших скромных сельских развлечениях?
   — Они очень похожи на те сельские развлечения, которые я знала всю свою жизнь.
   — Я рад. Потанцуем?
   — С удовольствием.
   — Пойдемте на лужайку! Здесь слишком жарко Гораздо приятнее танцевать при свете звезд.
   Он взял меня за руку и повел в медленном, навевающим мечты вальсе, который заиграли музыканты.
   — Вам интересна здешняя жизнь, — сказал он, губы его были так близко от моего уха, что он, казалось, шептал — Но вы не можете остаться здесь навсегда. У вас свой дом…
   — У меня нет своего дома. Осталась только кузина Джейн.
   — Мне не нравится кузина Джейн.
   — Почему?
   — Потому что она не нравится вам. Я понял это по вашему голосу.
   — Неужели я настолько выдаю свои чувства?
   — Я немного понимаю вас. И надеюсь понять вас еще больше, мы ведь добрые друзья, не так ли?
   — Надеюсь.
   — Мы очень счастливы… я и вся наша семья…что вы считаете нас своими друзьями. Скажите, что вы станете делать, когда работа в замке кончится?
   — Конечно, я уеду. Но она еще не закончена.
   — Вами довольны… там, в замке. Это ясно. Господин граф сегодня выглядел так, будто он одобряет… вас.
   — Да, я думаю, он доволен. Я тешу себя мыслью, что хорошо поработала над его картинами.
   Он кивнул.
   — Вы не должны уезжать от нас, Даллас, — сказал он. — Вы должны остаться с нами. Мы не будем счастливы, если вы уедете… никто из нас. Особенно я.
   — Вы так добры…
   — Я всегда буду добр к вам… всю нашу жизнь. Я никогда больше не буду счастлив, если вы уедете. Я прошу вас остаться здесь навсегда… со мной.
   — Жан-Пьер!
   — Я прошу вас выйти за меня замуж. Я хочу, чтобы вы сказали мне, что никогда не уедете от меня… от нас. Вы должны жить здесь. Разве вы не понимаете этого, Даллас?
   Я остановилась, а он, взяв меня за руку, увлек в тень деревьев.
   — Это невозможно, — сказала я.
   — Почему? Скажите, почему?
   — Вы нравитесь мне… Я никогда не забуду вашу доброту, когда впервые я пришла к вам…
   — Вы хотите сказать, что не любите меня?
   — Я говорю, что хотя вы мне и нравитесь, я не смогу стать вам хорошей женой.
   — Но я нравлюсь вам, Даллас?
   — Конечно.
   — Я знал. И я не прошу вас ответить сейчас «да» или «нет». Вы, возможно, не готовы.
   — Жан-Пьер, вы должны понять, что я…
   — Я понимаю, дорогая.
   — Не думаю.
   — Я не стану настаивать, но вы от нас не уедете. И вы останетесь здесь в качестве моей жены… потому что вы не сможете от нас уехать… и со временем… со временем, Даллас… вы увидите.
   Он взял мою руку и быстро поцеловал ее.
   — Не сопротивляйтесь, — сказал он. — Вы принадлежите нам. И кроме меня, у вас никого не может быть. Водоворот моих мыслей прервал голос Женевьевы.
   — О, вот вы где, мисс, я всюду искала вас. Жан-Пьер, этот танец мой. Вы обещали.
   Он одарил меня улыбкой, многозначительно подняв брови и пожав плечами.
   Я с некоторой обеспокоенностью наблюдала как он танцует с Женевьевой. Впервые в жизни мне предложили руку и сердце. Я была в полном смятении чувств: я никогда не смогу выйти замуж за Жан-Пьера. Как я могу, когда…
   Мое замешательство было тем сильнее, чем больше я осознавала, что он затеял этот разговор, не будучи готовым к этому, что в действительности он не собирался делать мне предложение, по крайней мере, пока. Тогда зачем? Потому что я выдала свои чувства к графу? И не потому ли, что днем около моего прилавка поведение графа было не менее красноречивым?
   Радости этого дня как ни бывало. К счастью, танцы закончились, исполнили «Марсельезу», веселящаяся публика разошлась по домам, а я удалилась в свою комнату в замке, чтобы обдумать происшедшее. На следующий день мне было трудно работать, и я даже боялась повредить настенную роспись, пребывая в столь рассеянном состоянии. Поэтому в то утро я сделала мало: мысли мои были постоянно заняты. Казалось невероятным, что я, у которой не было ни одного поклонника с тех пор, как неудачно закончился роман с Чарльзом, теперь привлекла внимание двух мужчин, один из которых только что сделал мне предложение. Но больше всего на свете меня интересовали намерения графа. Когда он стоял вчера около прилавка, он выглядел моложе, был почти весел. Я была уверена, что в тот момент он был счастлив, и считала, что я была тому причиной. Какая самонадеянность! Самое большее, о чем он мог думать — это легкая любовная интрижка, которые граф затевал время от времени. Но сердце подсказывало мне, что это не так.
   После завтрака в мою комнату влетела Женевьева. Выглядела она, по меньшей мере, на четыре года старше, потому что заколола волосы в высокий узел на затылке, и от этого казалась выше и грациознее.
   — Женевьева, что это вы с собой сделали? — воскликнула я.
   Она громко расхохоталась:
   — Вам нравится?
   — Вы выглядите… старше.
   — Этого-то я и добивалась. Мне надоело, что со мной обращаются, как с ребенком.
   — Кто?
   — Все. Вы, Нуну, папа… дядя Филипп, эта его ненавистная жена… все. Вы не сказали, нравится вам или нет.
   — Я считаю это… неуместным.
   Она расхохоталась:
   — А я думала, это то, что надо, мисс, и так и буду причесываться в будущем. Я уже не ребенок. Моя бабушка вышла замуж, когда была лишь на год старше меня.
   Я удивленно смотрела на нее. Глаза ее блестели от волнения. Она снова была совершенно неуправляемой, и мне стало не по себе, но разговаривать с ней было бесполезно.
         Я пошла проведать Нуну и справиться о ее болезни. Она сказала, что в последние дни голова ее меньше беспокоила.
   — Я несколько обеспокоена поведением Женевьевы, — сообщила я ей. Она зачесала волосы вверх. И теперь уже не похожа на ребенка.
   — Что поделаешь, она растет. Мать ее была другой такой нежной, доброй. Она была похожа на ребенка даже после рождения Женевьевы.
   — Она заявила, что бабушка ее вышла замуж в шестнадцать лет… словно она собирается сделать то же самое.
   — Это на нее похоже, — сказала Нуну.
   И я поняла, что беспокоилась совершенно напрасно. Многим девочкам в пятнадцать лет надоедает, что с ними обращаются как с детьми; многие из них пытаются носить высокие прически, а в семнадцать они все так причесываются.
   Но через два дня я уже не была так уверена в том, что причуды Женевьевы безобидны, потому что ко мне пришла расстроенная Нуну и сказала, что девочка, которая днем уехала кататься одна, до сих пор не вернулась. Было уже около пяти часов.
   — Но ведь с ней кто-то из грумов. Она никогда не катается одна, — возразила я.
   — Сегодня она поехала совершенно одна.
   — Вы видели ее?
   — Да, из своего окна. Я поняла, что у нее опять дикое настроение, поэтому и следила за ней. Она пронеслась галопом через луг и никто ее не сопровождал.
   — Но она же знает, что это ей запрещено…
   Я беспомощно смотрела на Нуну.
   — Она в таком настроении с самой ярмарки, — вздохнула Нуну. — Я была так счастлива видеть ее в таком радостном настроении. А после этого… она изменилась.
   — О, я думаю, она скоро вернется. Она просто хочет показать нам, что она уже взрослая.
   Потом мы, каждая в своей комнате, ждали возвращения Женевьевы. Я подозревала, что Нуну, как и я, пыталась сообразить, какие шаги нам придется предпринять, если девочка не вернется в течение следующего часа.
   Но нам не пришлось ничего предпринимать, так как, примерно через полчаса после нашего разговора, я увидела из своего окна, как Женевьева входила в замок.
   Я поспешила в классную комнату, через которую она должна была пройти, чтобы попасть в свою спальню, и, войдя туда, увидела, что Нуну вышла из своей комнаты.
   — Она вернулась, — сказала я.
   Нуну кивнула: — Я видела ее.
   Вскоре появилась Женевьева.
   Она раскраснелась, темные глаза ее блестели и выглядела она почти красавицей. Увидев, что мы ждем ее, она лукаво улыбнулась нам, и, сняв шляпу, бросила ее на стол.
   Нуну трясло, а я произнесла:
   — Мы очень беспокоились. Вы знаете, что вам не разрешается кататься одной.
   — Послушайте, мисс, это было так давно.
   — Я этого не знала.
   — Вы знаете далеко не все, хотя и уверены, что знаете.
   Я была подавлена, потому что девочка, с вызывающим видом стоявшая перед нами, ничем не отличалась от той, которая была так груба со мной в день моего приезда. А мне-то казалось, что мои старания не прошли даром, но теперь я поняла, что чудес не бывает. Она была все тем же взбалмошным созданием. Конечно, временами она могла чем-то увлечься и быть даже приятной в общении, но была все так же неуправляема тогда, когда ей непременно хотелось быть именно такой.
   — Я уверена, вашему отцу это очень не понравится.
   Она сердито повернулась ко мне:
   — Тогда расскажите ему, расскажите! Вы же с ним такие друзья.
   — Вы несете чушь. Весьма неумно с вашей стороны выезжать одной, — ответила я в том же тоне.
   Она спокойно стояла, улыбаясь про себя, и в тот момент мне пришло в голову, что она могла быть и не одна. Эта мысль встревожила меня еще больше.
   Она вдруг резко обернулась, глядя на нас.
   — Послушайте, — сказала она, — вы обе. Отныне я буду делать то, что хочу. Никто… слышите, никто… не остановит меня.
   Она схватила шляпу со стола и ушла в свою комнату, хлопнув за собой дверью.
         Это были нелегкие дни. У меня не было желания навещать Бастидов, потому что я боялась встретить там Жан-Пьера, и чувствовала, что приятные дружеские отношения, которые мне всегда так были по душе, будут испорчены. Граф после ярмарки уехал на несколько дней в Париж. Женевьева избегала меня. Я постаралась целиком погрузиться в работу, и теперь, когда настенная роспись с каждым днем все больше открывала свою красоту — не без моей помощи — это помогало успокоить мои взбудораженные мысли.
   Однажды утром в самый разгар работы я вдруг оглянулась и обнаружила, что была не одна. У Клод была весьма неприятная манера — она бесшумно входила в комнату, и каждый невольно вздрагивал, заметив ее.
   В то утро она выглядела очень хорошенькой в синем утреннем платье, отделанном бордовой лентой. Я ощутила нежный запах ее мускусно-розовых духов.
   — Надеюсь, я не испугала вас, мадемуазель Лоусон? милым голосом сказала она.
   — Конечно, нет.
   — Я должна поговорить с вами. Меня все больше беспокоит Женевьева. Она становится невыносимой. Сегодня утром она нагрубила мне и моему мужу. В последнее время ее поведение заметно ухудшилось.
   — Она, конечно, капризный ребенок, но может быть и очаровательной.
   — Она дурно воспитана, у нее ужасные манеры. Не думаю, что ее возьмут в приличную школу, если она будет так вести себя. Я обратила внимание на то, как она вела себя с этим виноделом на ярмарке. При нынешнем ее настроении, если она будет еще и упорствовать, могут быть большие неприятности. Она уже не ребенок, и боюсь, что подобные знакомства могут быть… опасными.
   Я кивнула, ясно поняв, что она имела в виду. Она намекала на увлечение Женевьевы Жан-Пьером.

Подпись автора

От всякой беды есть два лекарства – время и молчание.
А. Дюма

+1

34

Она подошла ко мне ближе. — Попробуйте воспользоваться своим влиянием на нее. Если она поймет, что мы волнуемся, она будет вести себя еще более дерзко. Я вижу, вы осознаете всю степень опасности…
   Она многозначительно смотрела на меня. Она, видимо, считала, что если произойдет неприятность того свойства, на которую она намекала, обвинят в этом меня. Разве не я поощряла эту дружбу? Вряд ли Женевьева была знакома с Жан-Пьером до того, как я завязала дружеские отношения с этой семьей.
   Ей удалось смутить меня, и я почувствовала себя несколько виноватой.
   Она продолжала:
   — Вы обдумали предложение, которое я вам сделала?
   — Я должна закончить работу здесь, прежде чем обдумывать что-то еще.
   — Не тяните с решением. Вчера я узнала еще кое-что об этом проекте. Одна из дам из того общества намерена организовать закрытую школу искусств В Париже. Думаю, там будет хорошая вакансия.
   — Это звучит даже слишком заманчиво.
   — Полагаю, такой шанс выпадает раз в жизни. И, конечно, не следует долго раздумывать.
   Улыбнувшись почти с извиняющимся видом, она удалилась.
   Она хотела, чтобы я непременно уехала. Это очевидно. Была ли она уязвлена тем, что часть внимания, на которое она претендовала, граф уделял мне? Возможно. Но была ли она искренне обеспокоена судьбой Женевьевы? Положение было действительно весьма серьезным. Может быть, все же я относилась к ней с предубеждением?
   Я попыталась продолжить работу, но не могла сосредоточиться. Не совершаю ли я глупость, отклоняя предложение, которое могло резко изменить мою жизнь, принести славу, известность, ради… ради чего?
         Вскоре я убедилась в том, что Клод действительно заботилась о благе Женевьевы. Я слышала ее разговор с Жан-Пьером в той самой роще, где произошел несчастный случай с графом. Случилось так, что я ездила проведать Габриэль и, возвращаясь в замок короткой дорогой через рощу, услышала голоса. Я не знала, о чем они говорили, и удивилась такой встрече. Потом мне пришло в голову, что встреча могла быть случайной, и Клод решила воспользоваться возможностью, чтобы высказать Жан-Пьеру свое неодобрение в отношении дружбы с Женевьевой.
   В конце концов, это не мое дело, и я быстро свернула с дороги. Объехав рощу по опушке, я вернулась в замок. Но эта встреча утвердила меня в мысли, что Клод действительно беспокоилась о Женевьеве. А я-то в гордыне своей считала, что главным ее мотивом была ревность из-за явного интереса графа ко мне!
   Я постаралась выбросить из головы все эти тревожные мысли и сосредоточиться на работе. Я постепенно очищала роспись, и вот она передо мною — дама в изумрудах; несмотря на то, что они потеряли свой цвет, я поняла, что это изумруды по виду украшений, таких же, что и на первой восстановленной мною картине. То же лицо — та самая женщина, что была любовницей Людовика XV, и с которой началась история с изумрудами. Эта картина была очень похожа на ту, первую, но здесь она была в синем бархатном платье, а там — в красном, и на этой картине у ее ног был изображен спаниель. И весьма интригующая надпись: «Не забудь меня». Собака, казалось, лежит в стеклянном гробу, а рядом с ней изображено еще что-то. И когда я обнаружила этот фрагмент, я так разволновалась, что почти забыла свои собственные сомнения.
   Рядом с собакой в стеклянном гробу лежало нечто, похожее на ключ, конец которого был украшен геральдическими лилиями.
   За всем этим явно что-то скрывалось, потому что надпись, ящик, в котором находилась собака, и ключ, — если это было ключом, — не были частью более поздней росписи: эти изображения нанесены на оригинальный портрет женщины с собакой, рукою явно не слишком искушенной в живописи.
   Как только граф вернется в замок, я непременно должна показать ему это.
   Чем больше я думала о дополнительном фрагменте стенной росписи, тем более значительным он мне представлялся. Я старалась сосредоточиться в основном на этом — прочие мысли навевали тоску. Женевьева избегала меня. Каждый день она выезжала верхом одна, и никто ей не препятствовал. Нуну заперлась у себя в комнате, перечитывая, как мне показалось, ранние дневники в тщетной попытке вернуть к жизни те мирные дни, когда у нее была более приятная воспитанница.
   Я беспокоилась за Женевьеву, вполне допуская мысль, что Клод права и в нынешней ситуации есть и моя вина.
   Я вспомнила нашу первую с ней встречу, вспомнила, как она заперла меня в каменном мешке, как еще до этого она пообещала познакомить меня со своей матерью, и повела меня к ее могиле, а там объявила, что мать была убита… ее собственным отцом.
   Наверное, именно эти воспоминания привели меня на кладбище де ла Таллей.
   Я пошла к могиле Франсуазы, еще раз прочла ее имя на странице раскрытой мраморной книги, а потом стала искать могилу дамы с портрета. Она должна была находиться там.
   Ее имени я не знала, знала лишь то, что она была графиней де ла Талль, но так как в юности она была любовницей Людовика XV, я догадалась, что дата ее смерти должна приходиться примерно на вторую половину восемнадцатого столетия. Вскоре я обнаружила могилу некоей Марии-Луизы де ла Талль, скончавшейся в 1761 году. Несомненно, это и была дама с портрета, и когда я подходила к украшенному скульптурами склепу, моя нога наткнулась на что-то. Я посмотрела вниз и не поверила собственным глазам: внизу я увидела крест, похожий на тот, что ранее обнаружила в крепостном рву. Я наклонилась и увидела обозначенную на кресте дату. И буквы. Я встала на колени и прочла: «Фидель, 1790».
   То же имя! Только дата другая. Собаку похоронили во рву в 1747 году. У этой собаки было то же имя, но другая дата смерти. Этот Фидель умер, когда мятежники штурмовали замок, и молодой графине пришлось бежать, спасая не только свою жизнь, но и жизнь еще неродившегося младенца.
   Несомненно, в этом была какая-то тайна! Я поняла это, стоя там. Тот, кто рисовал вокруг собаки ящик, похожий на гроб, и писал слова «Не забудь меня» на картине, пытался всем этим что-то сказать. Но что?
   Итак, на кладбище я наткнулась на вторую могилу Фиделя, и дата смерти должна означать что-то важное. Я опять опустилась на колени и стала внимательно рассматривать крест. Под именем Фиделя и датой были начертаны еще какие-то слова.
   «Не забудь»… разобрала я, и сердце мое заколотилось от волнения, поскольку надпись была такой же, как и на картине.
   «Не забудь меня». Что это могло значить?
   Только в одном я была уверена: я буду продолжать поиски, потому что я уже поняла, что это место не было могилой, в которой любящая хозяйка похоронила свою собаку. Могила собаки была одна — та, что во рву. Кто-то, живший в тысяча семьсот девяностом году — том роковом и знаменательном для всех французов году — пытался послать весточку в будущее.
   Это была трудная загадка и я твердо решила ее разгадать.
   Я поднялась на ноги и пошла с кладбища через рощицу к садам. Там был сарайчик, где хранился садовый инвентарь, я нашла в нем лопату и вернулась на кладбище.
   Когда я опять проходила через рощицу, у меня возникло неприятное чувство, что за мной следят. Я остановилась. Вокруг царила тишина, только птица, пролетая над моей головой, задела ветви деревьев.
   — Здесь кто-нибудь есть? — позвала я.
   Ответа не последовало. Какая же я глупая. Просто нервы сдают. Копаюсь в прошлом, и от этого разыгрывается воображение. Сильно же я изменилась с тех пор, как приехала в замок. Когда-то я была здравомыслящей девушкой. А теперь способна на самый безумный поступок…
   Что обо мне подумают, если увидят, что я собираюсь копаться на кладбище?
   Тогда мне придется объясняться. Но мне этого вовсе не хотелось. Я собиралась представить результаты моего замечательного открытия графу. Дойдя до креста, я опасливо огляделась. Никого поблизости не было, но для того, кто мог красться за мной через рощу, не представило бы труда спрятаться в одном из склепов.
   Я начала копать.
   Шкатулка была совсем близко от поверхности, и я сразу увидела, что она недостаточно велика, чтобы содержать останки собаки. Я подняла ее и стерла с нее грязь. Шкатулка была металлическая, и на ней были написаны те же слова, что и на кресте. «1790. Не забудь тех, кто был забыт».
   Открыть коробочку было трудно — она заржавела. Но вскоре мои усилия увенчались успехом, и то, что находилось внутри, соответствовало моим ожиданиям.
   Я догадалась, что на настенной росписи я открыла послание, намеренно оставленное там. Потому что здесь, в этой шкатулке, находился ключ, изображенный на картине рядом с собакой. На одном его конце были геральдические лилии.
   Теперь оставалось найти замок к этому ключу, и тогда я узнаю, что хотел сказать тот, кто оставил это послание. Это была ниточка, тянущаяся в прошлое — самое замечательное открытие, которое когда-либо сделали я или мой отец. Я просто жаждала поведать о нем кому-нибудь. Не кому-нибудь, конечно… а графу.
   Я посмотрела на ключ, лежавший в моей руке. Где-то должен быть замок к нему. Я должна найти его.
   Я осторожно положила ключ в карман. Шкатулку закрыла и снова закопала. Через несколько дней и видно не будет, что землю здесь кто-то потревожил.
   Вернувшись к сарайчику, я аккуратно поставила лопату на место. Потом пошла в замок, к себе в комнату. И пока я не дошла до нее и не закрыла за собой дверь, я не могла избавиться от ощущения, что за мной упорно следят чьи-то глаза.
   То были жаркие дни. Граф все еще был в Париже, а я к этому времени уже расчистила настенную роспись и теперь занималась ее реставрацией, на что уйдет не слишком много времени. Когда же реставрация росписи и нескольких картин в галерее будет закончена, у меня уже не будет повода задерживаться здесь. Будь я умнее, мне бы следовало сказать Клод, что я принимаю ее предложение.
   Близилось время сбора урожая. Очень скоро придет день, когда виноградари будут трудиться с самого раннего утра до поздней ночи.
   У меня было предчувствие, будто мы приближаемся к точке наивысшего накала событий, и когда сбор урожая закончится, с ним закончится и этот этап моей жизни. Куда бы я ни ходила, ключ был всегда при мне в кармане одной из нижних юбок. Этот карман был потайной — туда я прятала все, что боялась потерять, потому что он застегивался так, что спрятанные там вещи никак не могли выпасть.
   Я много размышляла о странном ключе, и пришла к заключению, что если я найду замок, который им закрывался, я обнаружу изумруды. Все указывало на это. Гроб был нарисован на картине поверх собаки в 1790 году — в том самом году, когда бунтовщики штурмовали замок. Я была уверена, что изумруды забрали из укрепленной комнаты и спрятали в каком-то потайном месте в замке. Этот ключ принадлежал графу, и я не имела права держать его у себя; но я не хотела отдавать его больше никому, и собиралась вместе с графом заняться поисками замка, к которому подходил ключ.
   Не скрою: у меня было страстное желание найти замок самой. А потом дождаться его возвращения и сказать: «Вот ваши изумруды».
   Они не могли находиться в какой-нибудь шкатулке. Ее давно бы уже обнаружили. Должно быть, это шкаф, сейф — такое надежно укрытое место, которое не смогли найти даже за столетие.
   Я начала с того, что обшарила каждый сантиметр своей комнаты, простукивая стены в поисках возможной скрытой полости.
   И тут я вдруг замерла, вспомнив стук, который мы с Женевьевой слышали как-то ночью. Кто-то еще занимался такими же поисками. Кто? Граф? Это было бы понятно, но с чего бы он, владелец замка, имевший право искать спрятанные сокровища, принадлежавшие ему по праву, стал искать их украдкой?
   Я вспомнила игру в поиски сокровищ, когда я нашла все подсказки, и меня осенило, что слова, написанные на шкатулке, были подсказкой того же рода.
   «Не забудь»… Не могли ли эти слова быть намеком на узников прошлого, прикованных в клетках или брошенных в каменный мешок, французское название которого происходит от слова oublier — забыть? Прислуга верила, что в темницах живут призраки «забытых», и отказывалась туда спускаться. Тому же могли верить и мятежники, штурмовавшие замок. Где-то там, внизу, был замок, к которому подходил ключ, лежавший в моем потайном кармане.
   Конечно, это каменный мешок. Подсказкой были слова «Не забудь тех, кто был забыт».
   Я вспомнила люк, веревочную лестницу, мои ощущения, когда Женевьева заперла меня там. Мне не терпелось обследовать каменный мешок, но при одном воспоминании об этом ужасном месте мне уже не хотелось идти туда одной.
   Следует сообщить Женевьеве о моем открытии? Я решила, что не стоит. Нет, я должна пойти туда одна, но нужно побеспокоиться о том, чтобы мое местонахождение было известно на случай, если неожиданно дверь люка захлопнется.
   Я направилась к Нуну.
   — Нуну, — сказала я, — я сегодня собираюсь обследовать каменный мешок. Думаю, что под штукатуркой может обнаружиться что-нибудь интересное.
   — Как та картина, которую вы нашли?
   — Что-то в этом роде. Там ведь только веревочная лестница и других выходов нет, поэтому если я не вернусь к себе в комнату к четырем часам, вы будете знать, где искать меня.
   Нуну кивнула.
   — Хотя она, конечно, больше этого не сделает, — сказала няня. — Вы можете не бояться, мисс.
   — Я и не боюсь, но все же знайте, где я буду.
   — Я запомню.
   Так же ради безопасности я упомянула о том, куда иду, служанке, которая принесла мне обед.
   — Правда, мисс? — сказала она. — Я бы ни за что не пошла.
   — Вам не нравится это место?
   — Подумайте только, мисс, что там творилось. Говорят, там появляются приведения. Вы ведь знаете об этом?
   — Такое часто говорят о подобных местах.
   — А все те люди… их там оставляли умирать… уф, ни за что бы не пошла.
   Сквозь одежду я нащупала в кармане ключ и подумала о том, какое это будет удовольствие повести графа в каменный мешок и сказать ему:
   — Я нашла ваши сокровища.
   Когда я стояла в комнате, где находился люк — единственный вход в каменный мешок — и наблюдала за игрой солнечных бликов на оружии, украшавшем стены, мне пришло в голову, что замок от ключа мог находиться и здесь, потому что те, о которых собирались забыть навсегда, сначала вступали в эту комнату.
   Ружей каких только размеров и видов там не было! А теперь ими когда-нибудь пользуются? Я знала, что обязанностью одного из слуг было периодически приходить сюда и чистить оружие.
   Если бы здесь что-нибудь было, сокровище давно бы уже нашли.
   Внезапно я заметила что-то блестящее на полу.
   Это были ножницы — такие ножницы я уже видела, — они используются для обрезки побегов виноградной лозы. Во время бесед с Жан-Пьером я часто замечала, как он вынимал такие ножницы из кармана и обрезал лозу.
   Я остановилась и подняла ножницы. Они имели необычную форму. Могло ли быть двое таких? А если нет, как могли ножницы Жан-Пьера попасть сюда?
   Я в задумчивости опустила их в свой карман. Потом, решив, что то, что я искала, скорее всего все-таки находится в каменном мешке, я взяла веревочную лестницу, открыла люк и спустилась в это печальное место, где погибали «забытые». Меня передернуло при воспоминании о тех ужасных мгновениях, когда Женевьева подняла лестницу и захлопнула дверь люка, и оставила меня там пережить ужасные мгновения среди этих стен, подобно сотням людей до меня.
   Жуткое место — тесное, узкое, темное, если не считать света из дверцы люка.
   Но я пришла не для того, чтобы позволить фантазиям одержать верх над здравым смыслом. Здесь «забытые» заканчивали свои дни, эта подсказка и вела меня сюда. Где-то здесь, в этом замкнутом пространстве, был замок, который открывался тем ключом.
   На стенах была знакомая штукатурка, положенная, должно быть, лет восемьдесят назад. Я слегка обстукала стену в поисках пустот, но ничего интересного не нашла. Осмотрелась вокруг, взглянула на потолок, на выложенный камнем пол. Я вошла в проем, который, как говорила Женевьева, был лабиринтом. Может быть, это где-то здесь? Света было недостаточно, чтобы хорошо осмотреть стены. Я положила руку на каменную колонну, но невозможно было представить себе, как можно здесь что-то спрятать.
   Я решила как следует осмотреть стены, и пока я этим занималась, слабый свет, струящийся из люка, исчез.
   Я вскрикнула от ужаса.
   Сверху на меня смотрела Клод.
   — Вы в новых поисках? — спросила она.
   Я посмотрела вверх на нее и двинулась к веревочной лестнице. Она с лукавым видом приподняла ее на несколько сантиметров от пола.
   — Провожу предварительное обследование, — ответила я.
   — Вы так много знаете о старинных замках. Я видела, что вы идете сюда, и догадалась, что вы замышляете.
   Я подумала — она следит за мной все время, надеясь, что я приму решение уехать.
   Я потянулась за лестницей, но она со смехом дернула ее вверх.
   — Вы не чувствуете некоторого беспокойства там, внизу, мадемуазель Лоусон?
   — Я думаю, для этого нет оснований.
   — Подумайте о призраках тех, кто умер ужасной смертью, проклиная оставивших их здесь умирать.
   — Я лично ничего плохого им не сделала.
   Я смотрела на веревочную лестницу, которую она держала так, чтобы я не могла ее достать.
   — Вы могли бы поскользнуться и упасть туда. Могло случиться все, что угодно. Вы могли бы быть здесь пленницей… как и другие.
   — Не надолго, — ответила я. — Меня будут искать. Я сказала Нуну и другим людям, что иду сюда, поэтому я здесь долго не задержусь.
   — Вы столь же практичны, сколь и умны. Вы думаете, что там можно найти настенную роспись?
   — В таких старинных замках никогда нельзя сказать заранее, что можно обнаружить. В этом-то и вся их прелесть.
   — Мне хотелось бы спуститься к вам, — она спустила лестницу, и дотронувшись до нее, я ощутила облегчение. — Но пожалуй не буду, — продолжала она. — Если найдете что-нибудь, надеюсь, вы нам сразу сообщите.
   — Несомненно. А сейчас в любом случае поднимусь наверх.
   — Вы собираетесь продолжить поиски?
   — Вполне возможно, хотя сегодняшний осмотр не дает оснований предполагать, что я там что-либо найду.
   Я крепко взялась за лестницу и поднялась в комнату.
   Из-за вторжения Клод я забыла о своей находке в оружейной комнате, но вернувшись к себе в комнату, я вспомнила о ножницах в своем кармане.
   Было еще рано, поэтому я решила пойти к Бастидам пешком и спросить, не принадлежат ли эти ножницы Жан-Пьеру.
   Мадам Бастид была одна. Я показала ей ножницы и прямо задала волновавший меня вопрос.
   — Да, — сказала она, — Жан-Пьер их ищет.
   — Вы уверены в том, что это действительно его ножницы?
   — Не сомневаюсь.
   Я положила их на стол.
   — Где вы их нашли?
   — В замке.
   Я увидела, как в ее глазах промелькнуло выражение страха. Дело, казалось, принимает более серьезный оборот.
   — Да, в оружейной комнате. Мне показалось весьма странным, что они были там.
   Наступила тишина, и стало слышно, как тикают часы на каминной полке.
   — Он потерял их несколько недель назад — когда ходил к господину графу, — сказала мадам Бастид, и я почувствовала, что она изо всех сил старается представить дело так, будто бы Жан-Пьер потерял ножницы до отъезда графа.
   Мы старались не смотреть друг на друга. Я поняла, что мадам Бастид встревожилась.
   В ту ночь мне плохо спалось: слишком много было волнений. Я размышляла, какая причина заставила Клод идти за мной к каменному мешку. Что было бы, если бы я не позаботилась о том, чтобы сообщить Нуну и служанке, что буду там? Я вздрогнула. Клод явно хотела убрать меня со своего пути, и терпение ее истощилось, потому что я никак не решалась принять ее предложение.
   И к тому же ножницы Жан-Пьера в оружейной комнате… Это не могло не вызвать беспокойство, особенно принимая во внимание странное поведение мадам Бастид, когда я их возвращала.
   Не удивительно, что я пребывала в смятении.
   Я наполовину уже задремала, когда дверь моей спальни отворилась. Вздрогнув, я проснулась, сердце мое заколотилось так, что готово было вырваться из груди. Я ощутила присутствие неведомого зла в своей комнате.
   Вскочив в постели, я увидела у подножия своей кровати туманный силуэт в голубом. Наверное, я еще не совсем проснулась, потому что в течение нескольких секунд думала, что лицом к лицу столкнулась с одним из призраков замка и только потом поняла, что это Клод.
   — Кажется, я напугала вас. Я думала, вы еще не спите. Я стучала в дверь, но вы не ответили.
   — Я дремала, — сказала я.
   — Я хотела поговорить с вами.
   Вид у меня был удивленный, и она продолжила — Вы, разумеется, думаете, что это не самый подходящий момент, но я никак не могла решиться на этот разговор… и я все откладывала…
   — Что вы хотите мне сказать?
   — У меня будет ребенок, — сказала она.
   — Поздравляю! — Но зачем, подумала я, будить меня, чтобы сообщить мне об этом?
   — Я хочу, чтобы вы поняли, что это значит.
   — Думаю, что это хорошая новость и, полагаю, не совсем неожиданная.
   — Я не сомневаюсь, что вы светская женщина и обладаете незаурядным умом.
   Я была несколько удивлена, услышав о себе такое, и не протестовала, хотя и чувствовала, что она пытается польстить мне, что было весьма странно.
   — Если это будет мальчик, он станет будущим графом, — продолжала она.
   — Вы полагаете, что у графа не будет собственных сыновей?
   — Вы, конечно, хорошо знакомы с семейной историей, чтобы понять, что Филипп здесь потому, что граф не намерен жениться. Если он не женится, мой сын унаследует Гейяр.
   — Может быть, и так, — сказала я. — Но что же вы хотите мне сказать?
   — Я говорю вам, что вы должны принять предложение, которое я вам сделала, пока еще не слишком поздно. Нельзя медлить с решением. Я собиралась поговорить с вами сегодня днем, но никак не могла решиться.
   — Но почему?
   — Я хочу быть совершенно откровенной. Как вы думаете, кто отец моего будущего ребенка?
   — Ваш муж, разумеется.
   — Мой муж не интересуется женщинами. Во всяком случае, он не может быть отцом. Видите, как это упрощает дело. Граф не желает жениться, но хочет, чтобы наследником был его сын. Вы понимаете?
   — Это меня совершенно не касается.
   — Это правда. Но я пытаюсь вам помочь. Я знаю, вы находите это странным, но я делаю это совершенно искренне. Конечно, я не всегда была любезна с вами. Поэтому вы удивляетесь, что я забочусь о вас. Может быть потому, что люди типа вас более ранимы, чем остальные. Граф привык всегда поступать по-своему, — так было заведено в их семье. Вам нужно уехать отсюда. Умоляю, позвольте мне помочь вам. Сейчас это в моих силах, но пока вы будете раздумывать, вы упустите свой шанс. Вы же признаете, что это прекрасная возможность?
   Я не ответила. Я могла думать лишь о том, что ее будущий ребенок — ребенок графа. Я не хотела этому верить, но это лишь подтверждало мои догадки. Ребенок унаследует титул и поместья. А услужливый Филипп будет выступать для всех окружающих в качестве его отца. Это цена, которую он должен заплатить за право называться графом, если настоящий граф умрет раньше него; это цена, которую он должен заплатить за то, чтобы называть замок своим домом.
   Она права, подумала я, — я должна уехать.
   Она напряженно смотрела на меня, и сказала, мягко, почти нежно:
   — Я знаю, что вы сейчас чувствуете. Он ведь проявлял к вам знаки внимания? Он никогда раньше не встречал таких, как вы. Вы так не похожи на всех нас, а его всегда привлекает новизна. Поэтому у него не может быть ничего постоянного. Вы должны уехать, чтобы оградить себя от большого разочарования.
   Она была похожа на призрак — призрак, предупреждавший меня о грозившей мне трагедии.
   — Так я устрою для вас эту поездку?
   Я спокойно ответила:
   — Я подумаю об этом.
   Она пожала плечами и выскользнула в дверь. На пороге она остановилась и обернулась ко мне.
   — Спокойной ночи, — нежным голосом промолвила она и исчезла.
   Я долго лежала без сна.
   Если я останусь, меня ждет тяжкое испытание. До сих пор я не понимала, какие горькие страдания могут выпасть на мою долю.

Подпись автора

От всякой беды есть два лекарства – время и молчание.
А. Дюма

+1

35

Глава 11
   
      Когда через несколько дней граф вернулся в замок, он был очень занят и не стремился к встрече со мной. Что касается меня, то я была так напугана тем, что поведала мне Клод, что старательно избегала его. И говорила себе, что если бы я любила его по-настоящему, я бы не поверила словам Клод, но не исключено, что это могло оказаться правдой, как ни странно, это никак не повлияло на мои чувства к графу. Я любила его вовсе не за его добродетели. Я видела его таким, каким он был — и даже думала о нем хуже, но это было несправедливо, как в случае с Габриэль и мадемуазель Дюбуа — и зная все это, я слепо позволила себе увлечься им.
   Я не могла разобраться в своих чувствах. Я лишь знала, что он прочно вошел в мою жизнь, без него моя жизнь была бы пустой и бессмысленной. Я даже не могла спросить его, правда ли то, что рассказала мне Клод. Между нами словно стояла стена. Этот человек был для меня загадкой — и при этом мне казалось, что мир лишится надежды на счастье, если в этом мире не будет его.
   Это было неразумно; я такого от себя никак не ожидала, и все же оказалась способной на такое безрассудство.
   Я была безнадежно увлечена графом. Увлечена! Как это похоже на меня — пытаться найти другое слово взамен слова «любила», потому что, как я презрительно заметила про себя, я боялась признаться, что любила этого человека безоглядно.
   В эти дни напряжение в замке нарастало. Я была уверена только в одном: так не может продолжаться вечно. Ситуация была взрывоопасной; мы все приближались к какому-то кризису, и когда он наступит, решится мое будущее.
   Суета и волнение всегда нарастали с приближением времени сбора урожая. Близился и поворотный момент в моей жизни. Моя работа подходила к концу; бесконечно оставаться в замке я не могла. Мне придется объявить о своих планах на будущее, и меня охватывало полное отчаяние при мысли о том, что возможно, я скажу графу, что уезжаю, и он меня отпустит.
   Я случайно вошла в эту феодальную жизнь и попыталась стать ее частью — это при моем-то чисто английском воспитании. Возможно, это было ошибкой. Но у меня еще оставалась последняя надежда.
   В этот странный период ожидания меня вдруг охватило чувство опасности… опасности иного рода, чем та, которая грозит неразумной женщине, мечтающей о несбыточном романе. Опасность эта была близка. Мне постоянно мерещилось, что за мной следят: легкие шорохи — я не могла ошибиться в том, что они были, но и определить их точно не могла — когда я шла через коридор в свою комнату. Неприятное чувство, возникающее неожиданно и заставляющее резко оборачиваться, глядя через плечо. Страх вполз в мою душу и я никак не могла от него избавиться.
   Я постоянно ощущала присутствие ключа, который носила с собой в потайном кармане. Я пообещала себе, что обязательно покажу его графу и что вместе с ним мы будем искать замок, к которому он бы подошел. Но после того, что рассказала мне Клод, я не решалась встретиться с ним.
   Я решила еще несколько дней посвятить поискам; я представляла себе, как пойду к нему и расскажу, что нашла его изумруды — а моя уверенность, что я их найду, росла с каждым днем. Может быть, мечтала я в глубине души, он будет так взволнован, так восхищен, что если даже раньше он и не воспринимал меня серьезно, то после этого я завоюю его уважение.
   Какие глупые мысли приходят в голову влюбленным женщинам! Они живут в романтическом мире, имеющем так мало общего с реальностью. Они придумывают себе восхитительные сцены и убеждают себя в том, что они происходят на самом деле.
   Конечно, подобное поведение недостойно такой разумной женщины, как я.
   Он не пришел посмотреть, как продвигается работа над росписью, и это немало удивило меня. Иногда я раздумывала, не говорила ли Клод с ним обо мне и не смеялись ли они вместе над моей наивностью. Если правда то, что он отец ее ребенка, значит у них весьма близкие отношения. Я никак не могла этому поверить — но это говорила во мне романтическая сторона моей натуры. С практической же точки зрения, все выглядело достаточно логично — ведь французы славятся легкостью нравов! Что по моим английским представлениям выглядело весьма аморальным, для них было вполне обыденной ситуацией. Граф, не имеющий намерения жениться, при этом желает, чтобы его сын унаследовал имя, состояние, поместья и все, что представляет для него ценность; Филипп, в порядке вознаграждения, унаследует все раньше мальчика в том случае, если граф умрет, и к тому же теперь он имеет возможность жить в замке; Клод может спокойно наслаждаться с любовником, сохраняя безупречную репутацию. Конечно, это разумно и логично.
   Но для меня это было ужасно, невыносимо, и я избегала встречи с ним, боясь выдать свои чувства. И в это же время я старалась соблюдать осторожность.
   Однажды я пошла проведать Габриэль, которая выглядела очень довольной. Мы приятно провели время, поговорили о графе, а Габриэль была одной из немногих, кто хорошо относился к нему.
   Обратно я шла короткой тропинкой через лес, и еще сильнее ощутила, что за мной кто-то крадется. Я по-настоящему встревожилась. Я была одна в лесу — в том самом лесу, где ранили графа. Меня охватил дикий страх, когда зашуршала трава, хрустнула ветка.
   Я остановилась и прислушалась. Все было тихо; но ощущение опасности не покидало меня.
   Я со всех ног бросилась бежать. Мной овладела такая паника, что я чуть не закричала, когда моя юбка зацепилась за сук. Я дернула ее, кусок подола оторвался, но я не остановилась.
   Я была уверена, что слышала позади себя торопливые шаги, и выбежав на опушку, я оглянулась, но никого не увидела.
   Никто так и не показался из-за деревьев, однако я не долго ждала. Я направилась к замку.
   У виноградников я встретила Филиппа верхом на лошади.
   При виде меня он воскликнул:
   — Мадемуазель Лоусон, что случилось?
   Я, наверное, выглядела несколько растрепанной, и не было смысла отрицать это.
   — В лесу со мной произошла небольшая неприятность. Мне показалось, что меня кто-то преследовал.
   — Не следует ходить в лес одной.
   — Да, конечно. Но я об этом не думала.
   — Вполне понятно. Наверное, вы вспомнили, как нашли там моего кузена, когда его ранили, и из-за этого вообразили, что за вами кто-то идет. Возможно, там просто бродил кто-нибудь из любителей поохотиться.
   — Возможно.
   Он спешился и стоял, глядя на виноградники.
   — У нас будет невиданный урожай, — сказал он. — Вы когда-нибудь видели, как собирают виноград?
   — Нет.
   — Уверен, вам понравится. Теперь уже недолго осталось ждать. Вам не хотелось бы заглянуть под навесы? Вы увидите, как делают корзины. Все так волнуются.
   — Мы им не помешаем?
   — Нет-нет. Им приятно думать, что все разделяют их волнение.
   Он повел меня по тропинке к навесам, без конца разговаривая о винограде. Он сказал, что не видел сбора урожая вот уже несколько лет. В его обществе я чувствовала себя неловко. Теперь я смотрела на него как на слабовольного участника отвратительного сговора… Но мне никак не удавалось найти подходящий повод, чтобы покинуть его.
   — В прошлом, — говорил он, — я подолгу— жил летом в замке, и помню, как собирали урожай. Сбор продолжался до поздней ночи, и я вылезал из постели и слушал, как они пели, когда давили виноград. Восхитительно.
   — Охотно верю.
   — О, мадемуазель Лоусон. Никогда не забуду, как мужчины и женщины залезали в котел и танцевали на винограде. А музыканты играли песни, и они танцевали и пели. Помню, как они погружались все глубже и глубже в лиловый сок.
   — Поэтому вы так ждете нынешнего урожая.
   — Да, но, наверное, в юности все впечатления гораздо ярче. Но, может быть, из-за сбора винограда я и решил, что замок Гейяр — самое прекрасное место на свете, единственное, где мне хотелось бы жить.
   — Ну, теперь ваше желание исполнилось.
   Он молчал, а я увидела горькие складки вокруг его рта. Интересно, как он относится к связи графа и своей супруги. В его облике было что-то женственное, что как будто подтверждало слова Клод, а сходство с кузеном лишь подчеркивало противоположность их характеров. Можно было поверить тому, что больше всего ему хотелось жить в замке, владеть замком, носить титул графа де ля Талль, и на все это он обменял свою честь — женился на любовнице графа и примет незаконного сына графа как своего… и все это ради того дня, когда в случае смерти графа он будет Властелином Замка; я была уверена, если бы он не принял условия, поставленные графом, ему бы никогда не позволили стать наследником.
   Мы разговаривали о винограде, о сборе урожаев, которые он помнил с детства; когда мы пришли к навесам, мне показали приготовленные корзины, а Филипп беседовал с работниками.
   Он проводил меня до замка, и я подумала о том, какой он все же дружелюбный, сдержанный, немного печальный, и поймала себя на мысли, что ищу ему оправдания.
   Я вернулась в свою комнату и сразу поняла, что в мое отсутствие там кто-то был: книга, которую я оставила на тумбочке у изголовья, лежала на туалетном столике.
   Я подошла и подняла ее, открыла ящик. Все, кажется, в порядке. Открыла шкаф. Все на месте.
   Но книгу явно кто-то трогал.
   Наверное, подумала я, кто-то из слуг заходил. Зачем? Обычно в это время они занимались совсем другими делами.
   И тогда в воздухе я уловила слабый аромат духов: хорошо знакомый, мускусно-розовый запах. Чарующий аромат духов Клод.
   Теперь я была уверена, что в мое отсутствие Клод побывала в моей комнате. Но зачем? Может быть, она знала, что ключ у меня, и приходила проверить, не спрятан ли он где-нибудь в комнате?
   Я сквозь одежду нащупала ключ в кармане. Он был на месте. Запах исчез. Потом возник опять — слабый, неуловимый, но вполне ощутимый.
   На следующий день служанка принесла в мою комнату письмо от Жан-Пьера, в котором говорилось, что он должен видеть меня безотлагательно. Он хотел говорить со мной наедине, поэтому просил прийти на виноградник как можно быстрее, — там мы могли бы побеседовать спокойно. Он просто умолял меня прийти.
   Я вышла в самый солнцепек, перешла через подъемный мост и направилась к виноградникам. Все вокруг, казалось, спало в этот жаркий полдень; и когда я шла по тропинке через виноградник, увешанный спелыми гроздьями, мне навстречу вышел Жан-Пьер.
   — Здесь трудно разговаривать, — сказал он. — Пойдемте туда.
   Он повел меня в сторону ближайшего погреба.
   Там было прохладно и, казалось, темно после яркого солнца; свет сюда проникал через небольшие проемы, и я вспомнила когда-то слышанное о том, что температуру здесь регулируют при помощи жалюзи.
   Стоя там среди бочонков, Жан-Пьер сказал:
   — Я должен уехать.
   — Уехать, — глупо повторила я. И добавила: — А когда?
   — Сразу после сбора урожая.
   Он взял меня за плечи. — Ты знаешь почему, Даллас?
   Я покачала головой.
   — Потому что господин граф хочет убрать меня со своего пути.
   — Почему?
   Он с горечью улыбнулся. — Он не утруждает себя объяснениями. Он просто приказывает. Его больше не устраивает мое присутствие здесь, поэтому, хотя я и прожил здесь всю свою жизнь, я должен теперь уехать.
   — Но если вы ему объясните…
   — Объяснить? Что это мой дом… так же, как его дом — замок? С нашими чувствами, дорогая моя Даллас, не принято считаться. Мы рабы… мы рождены, чтобы подчиняться. Разве ты этого не знала?
   — Это глупо, Жан-Пьер.
   — Нет. Я получил приказ.
   — Пойдите к нему… скажите ему… я уверена, он выслушает.
   Он улыбнулся мне.
   — Ты знаешь, почему он хочет убрать меня? Не догадываешься? Потому что он знает о нашей дружбе. Ему это не нравится.
   — Какое это имеет к нему отношение? — я надеялась, что Жан-Пьер не заметил волнения в моем голосе.
   — Разве ты не знаешь, что он интересуется тобой… в некотором роде.
   — Но это нелепо.
   — Отнюдь. Женщины у него всегда были… а ты не такая, как те, которых он знал. Ему нужно твое безраздельное внимание… на некоторое время.
   — Откуда вы знаете?
   — Я хорошо знаю его. Я здесь прожил всю жизнь, и хотя он и не балует нас своим присутствием, здесь и его дом. Здесь он живет так, как не может жить в Париже. Здесь он наш повелитель. Здесь время словно остановилось, и он хочет сохранить все, как есть.
   — Вы ненавидите его, Жан-Пьер.
   — Когда-то французы восстали против таких, как он.
   — Вы забыли, как он помог Габриэль и Жаку.
   Он горько рассмеялся — Габриэль, как и все женщины, испытывает к нему нежные чувства.
   — Что вы имеете в виду?
   — Что я не верю в эту его доброту. У него всегда есть свои мотивы. Для него мы не люди, у которых есть собственные жизни, повторяю, мы его рабы. Если ему нужна женщина, он убирает любого, кто стоит на его пути, а когда она ему больше не нужна, тогда… ты знаешь, что случилось с графиней.
   — Вы не смеете говорить такие вещи.
   — Даллас! Что с тобой?
   — Я хочу знать, что вы делали в оружейной комнате в замке.
   — Я?
   — Да, я нашла там ваши ножницы для обрезки винограда. Ваша мать сказала, что вы потеряли их и подтвердила, что они ваши.
   Он был несколько ошеломлен.
   — Я ходил в замок к графу по делу… как раз перед его отъездом.
   — И он повел вас в оружейную?
   — Нет.
   — Но я нашла их именно там.
   — Графа не было, поэтому я решил пройтись по замку. Вы удивлены. Это ведь очень интересное место. Я не мог удержаться от соблазна. Я решил взглянуть на комнату, где мой предок в последний раз видел солнечный свет.
   — Жан-Пьер, — сказала я. — Ненависть губительна.
   — Почему все должно принадлежать ему? Вы знаете о том, что мы с ним кровные родственники? Мой прапрадед — сводный брат графа — единственная разница в том, что его мать не была графиней.
   — Пожалуйста, не говорите так.
   Ужасная мысль пришла мне в голову, и я сказала:
   — Наверное, вы могли бы убить его.
   Жан-Пьер не ответил, а я продолжала:
   — В тот день в лесу…
   — Тогда стрелял не я. Не думаете ли вы, что я единственный, кто его ненавидит?
   — У вас нет причины ненавидеть его. Лично вам он не сделал ничего плохого. Вы ненавидите его лишь потому, что он существует, а вы хотите того, что принадлежит ему.
   — Прекрасная причина для ненависти — Он вдруг рассмеялся. — Я просто безумно зол на него сейчас — он хочет услать меня. А вы разве не ненавидели бы того, кто хотел бы отправить вас подальше от дома и от любимого человека? Я пришел сюда не для того, чтобы поговорить о ненависти к графу, а для того, чтобы сказать вам о своей любви. После сбора урожая я поеду в Мермоз и хочу, чтобы вы поехали со мной, Даллас. Вы ведь такая же, как и мы. В конце концов, ваша мать была из нашего народа. Давайте поженимся и посмеемся над ним. Он не имеет над вами власти.
   Не имеет власти надо мной! Как вы ошибаетесь, Жан-Пьер, подумала я. Никто еще никогда не имел такой власти, чтобы давать мне счастье, волновать и ввергать в отчаяние.
   Жан-Пьер схватил меня за руки, притянул к себе, глаза его сияли.
   — Даллас, выходите за меня замуж. Подумайте, как мы все будем счастливы — вы, я, моя семья. Мы ведь нравимся вам?
   — Да, — сказала я, — вы все мне нравитесь.
   — А вы хотите уехать… обратно в Англию? Что вы будете делать там, Даллас, дорогая моя? У вас там есть друзья? Тогда почему вы так надолго оставили их? Вы ведь хотите быть здесь? Вы чувствуете, что должны жить здесь?
   Я молчала. И думала. О той жизни, которую предлагал мне Жан-Пьер. Я представила себе, как буду волноваться об урожае, как опять возьмусь за мольберт и стану развивать тот небольшой талант, который у меня был, Буду навещать родственников в доме Бастидов… О нет, тогда я буду видеть замок, и я никогда не смогу смотреть на него без боли в сердце; и, возможно, буду встречать графа. Он будет смотреть на меня, вежливо раскланиваться и спрашивать себя: «Кто эта женщина? Где-то я ее видел. О, это мадемуазель Лоусон, которая приезжала реставрировать картины и вышла замуж за Жан-Пьера из Мермоза.»
   Лучше уехать сразу, чем выносить такое — лучше принять предложение Клод, — оно ведь еще в силе, хотя времени на раздумье немного.
   — Вы сомневаетесь, — сказал Жан-Пьер.
   — Нет. Это невозможно.
   — Вы не любите меня?
   — Я на самом деле не знаю вас, Жан-Пьер, — вырвалось у меня, хотя я не хотела произносить эти слова.
   — Я думал, мы старые друзья.
   — Мы многого не знаем друг о друге.
   — Я знаю лишь, что я вас люблю.
   — Любите? Однако о любви вы говорите не так страстно, как о ненависти.
   Его ненависть к графу была сильнее его любви ко мне; и вдруг до меня дошло, что его любовь выросла из ненависти. Жан-Пьер хотел жениться на мне потому, что думал, что граф увлекся мною. Эта мысль возмутила меня до глубины души, и он больше не казался мне старым другом, в чьем доме я провела столько времени. Он был зловещим незнакомцем.
   — Ну, Даллас, — сказал он, — обещайте, что мы поженимся. И я пойду к графу и скажу ему, что везу с собой в Мермоз невесту.
   Вот оно что! Он собирается предстать перед графом победителем.
   — Простите, Жан-Пьер, — сказала я, — но этого не будет.
   — Вы хотите сказать, что не выйдете за меня замуж?
   — Нет, Жан-Пьер, я не могу.
   Он отпустил мои руки и выражение скрытой ярости мелькнуло на его лице. Он приподнял плечи.
   — Но, — сказал он, — я буду продолжать надеяться.
   Мне безумно хотелось убежать из погреба. Такая нечеловеческая ненависть ужасала, и я, всегда уверенная, что смогу постоять за себя в любых обстоятельствах, теперь начала понимать, что такое настоящий страх.
   Я пошла к себе в комнату и стала думать над предложением Жан-Пьера. Он вел себя не так, как ведут себя влюбленные. С истинной страстью он говорил лишь о ненависти к графу. Чтобы досадить ему, он хотел жениться на мне. Эта ужасная мысль даже слегка подняла мне настроение. В таком случае, он заметил интерес графа ко мне. Однако со времени возвращения из Парижа тот едва ли вспомнил о скромной реставраторше.

Подпись автора

От всякой беды есть два лекарства – время и молчание.
А. Дюма

+1

36

На следующее утро я продолжала трудиться над стенной росписью, дорабатывая последние штрихи, когда ко мне пришла очень расстроенная Нуну.
   — Женевьева, — сказала она — Она приехала и пошла прямо к себе в комнату. Она то плачет, то смеется, и я не могу добиться от нее, что случилось. Не могли бы вы помочь мне?
   Я направилась с ней в комнату Женевьевы. Девочка находилась в невменяемом состоянии. Она швырнула шляпу и кнут в угол комнаты, и сидела на кровати, уставившись в пространство.
   — Что случилось, Женевьева? — спросила я. — Может, я могу помочь?
   — Помочь! Чем вы можете помочь? Только если вы пойдете и попросите моего отца… — она в раздумье смотрела на меня.
   Я холодно спросила: — Попросить о чем?
   Она не ответила; сжав кулаки, она стукнула по кровати.
   — Я не ребенок! — кричала она — Я взрослая. Я не останусь здесь, если не захочу. Я убегу.
   У Нуну чуть дыхание не перехватило от ужаса: — Куда?
   — Куда захочу, и вы меня не найдете.
   — Не думаю, что мне захочется вас искать, если вы будете так себя вести.
   Она расхохоталась, но тут же успокоилась. — Говорю вам, мисс, я не позволю обращаться со мной, как с ребенком.
   — Что вас так расстроило?
   Она уставилась на носки своих сапожек. — Если я хочу иметь друзей, они у меня будут.
   — А кто сказал, что их не будет?
   — Нельзя отсылать людей только потому… — она остановилась и уставилась на меня. — Это не ваше дело. И не твое, Нуну. Уходи. Не стой здесь и не глазей на меня, будто я ребенок.
   Нуну готова была расплакаться, а я подумала, что будет лучше, если она своим присутствием не будет постоянно напоминать Женевьеве о том, что она ее няня. Поэтому я подала ей знак, чтобы она оставила нас. Она сразу же ушла.
   Я села на кровать и стала ждать. Женевьева угрюмо сказала:
   — Мой отец отсылает Жан-Пьера, потому что он мой друг.
   — Кто это сказал?
   — Об этом не нужно говорить. Я и так знаю.
   — Но почему он должен быть отослан по этой причине?
   — Потому что я дочь графа, а Жан-Пьер — винодел.
   — Не понимаю.
   — Потому что я выросла, вот почему. Потому что… — губы ее задрожали. Она бросилась на кровать и разрыдалась так, что все тело ее содрогалось.
   Я наклонилась к ней. — Женевьева, — мягко позвала я ее, — вы хотите сказать, что они боятся, что вы влюбитесь в него?
   — Теперь вы смеетесь! — закричала она, повернув разгоряченное лицо ко мне. — Говорю вам, я достаточно взрослая. Я не ребенок.
   — Я этого и не говорила. Женевьева, вы влюблены в Жан-Пьера?
   Она не ответила, поэтому я продолжила: — А Жан-Пьер?
   Она кивнула — Он сказал мне, что поэтому папа отсылает его.
   — Понимаю, — медленно сказала я.
   Она зло рассмеялась. — В Мермоз. Я убегу с ним. Я не останусь здесь, если он уедет.
   — Это Жан-Пьер предложил?
   — Вы все расспрашиваете меня. Вы не на моей стороне.
   — На вашей, Женевьева. Я на вашей стороне.
   Она поднялась и посмотрела на меня. — Правда?
   Я кивнула.
   — Я думала, что не на моей, потому что… потому что думала, что вам он тоже нравится. Я ревновала к вам, — призналась она наивно.
   — Не надо ревновать ко мне, Женевьева. Но вам нужно быть разумной. Когда я была молода, я тоже влюбилась.
   Она улыбнулась. — Вы, мисс?
   — Да, — ехидно сказала я, — даже я.
   — Это, наверное, было забавно.
   — Тогда это казалось трагичным.
   — Почему? Ваш отец его отослал?
   — Он не мог этого сделать. Но он заставил меня понять, что это невозможно.
   — И это было невозможно?
   — Как обычно, когда вы слишком молоды.
   — Вы пытаетесь повлиять на меня. Я не буду вас слушать. И говорю вам, что когда Жан-Пьер уедет в Мермоз, я поеду с ним.
   — Он уедет после сбора урожая.
   — И я тоже, — решительно сказала она.
   Я видела, что бессмысленно разговаривать с ней, когда она в таком настроении.
   Я была озадачена: придумала ли она, что Жан-Пьер влюблен в нее, или он сказал ей это? Мог ли он сделать это в то же время, когда просил меня выйти за него замуж?
   Я вспомнила, как сверкали от ненависти глаза Жан-Пьера.
   Мне казалось, что главная страсть его жизни — ненависть к графу, и из-за интереса графа ко мне он сделал мне предложение. Женевьева — дочь графа… Уж не пытался ли он соблазнить ее?
         На следующий день был назначен сбор винограда. Небо над головой было безоблачно синим; солнце светило жарко и налитые виноградные гроздья созрели для сбора.
   Предстоящее событие вовсе не занимало меня. Я думала о Жан-Пьере и его желании отомстить графу. Я наблюдала за Женевьевой, потому что в таком настроении ее поведение могло быть непредсказуемым. К тому же, я не могла избавиться от зловещего чувства, что за мной следят.
   Я очень хотела встретиться наедине с графом, но он, казалось, игнорировал меня, и я подумала, что это, может быть, к лучшему, потому что мои чувства были в полном смятении. Клод несколько раз многозначительно замечала, что моя работа близится к концу. Как она хотела избавиться от меня! Несколько раз я встречала Филиппа, как всегда спокойного и дружелюбного.
   После признания Женевьевы я размышляла, как мне действовать, и неожиданно подумала, что единственным человеком, который мог помочь мне, была бабушка Жан-Пьера.
   День уже клонился к вечеру, когда я пошла проведать ее. Как я и предполагала, она была дома одна, потому что на виноградниках кипела работа по подготовке к следующему дню, и даже Ива и Марго около дома не было видно.
   Она как всегда пригласила меня войти, и без особых предисловий я рассказала ей о том, чем была обеспокоена.
   — Жан-Пьер сделал мне предложение, — сказала я.
   — А вы его не любите.
   Я покачала головой.
   — Он тоже меня не любит, — продолжала я. — Но он ненавидит графа.
   Я увидела, как вздулись вены на ее руках, когда она оцепила их.
   — А еще Женевьева, — продолжала я. — Он уверил ее…
   — О нет!
   — Она так легко возбудима и ранима, что я боюсь за нее. Она в истерическом состоянии, потому что его отсылают. Мы должны что-то предпринять… не знаю, что. Но я боюсь, что произойдет что-нибудь ужасное. Его ненависть… она неестественна.
   — Это у него врожденное. Постарайтесь понять. Каждый день он смотрит на замок и думает: Почему он принадлежит графу… и не только замок, но и власть? Почему не?..
   — Но это абсурд. Почему он должен так чувствовать? Вся округа смотрит на замок, но они же не думают, что он должен принадлежать им.
   — Это другое дело. В нас, Бастидах, течет кровь замка. Бастид! Здесь на юге это значит «деревенский дом»… но не могло ли это когда-то значить bastard — «незаконнорожденный»? Имена так красноречивы.
   — По соседству живет немало людей, в жилах которых, как говорят, тоже течет кровь владельцев замка.
   — Это так, но с Бастидами все по-другому. Мы были ближе к замку. Мы принадлежали к нему, и прошло не так много лет, чтобы мы могли это забыть. Отец моего мужа был сыном графа де ла Талля. Жан-Пьер знает об этом; и когда он смотрит на замок, когда видит графа, он думает: «Так и я мог бы ездить по этой земле. Виноградники могли принадлежать мне… и замок тоже».
   — Это… это нездоровые мысли.
   — Он всегда отличался гордыней. Любил слушать рассказы о замке, которые бытуют в нашей семье. Он знает, как графиня укрывалась здесь, в этом доме… как здесь родился ее сын, как он жил здесь до тех пор, пока не вернулся к бабушке в замок. Видите ли, у мадам Бастид, которая прятала их, тоже был сын; он был на год старше маленького графа — но отец у них был один.
   — Я понимаю, это серьезная связь, но это не объясняет зависти и ненависти, которая длится годы.
   Мадам Бастид покачала головой, а у меня вырвалось: — Вы должны заставить его понять. Если он будет продолжать так, случится трагедия. Я чувствую это. В лесу, когда в графа стреляли…
   — Это был не Жан-Пьер.
   — Но если он его так ненавидит…
   — Он не убийца.
   — Тогда кто?
   — У такого человека, как граф, несомненно, есть враги.
   — Никто не питает к нему такой ненависти, как ваш внук. Мне это не нравится. Это нужно прекратить.
   — Вы, должно быть, всегда пытаетесь восстановить людей до того состояния, в котором, по вашему мнению, они должны быть, Даллас. Человеческие существа не картины, знаете ли. И…
   — И я не столь совершенна, чтобы стремиться изменить других. Я знаю. Но я считаю, что может произойти трагедия.
   — Если бы можно было читать тайные мысли, которые возникают в головах людей, поводов для тревоги было бы больше чем достаточно. Но, Даллас, а как же вы? Вы ведь влюблены в графа?
   В ужасе я отшатнулась от нее.
   — Мне это ясно так же, как вам ясна ненависть Жан-Пьера. Вы встревожились не потому, что Жан-Пьер испытывает столь разрушительные эмоции, а потому, что он ненавидит графа. Вы боитесь, что он причинит ему какое-то зло. Эта ненависть существует многие годы. Она необходима Жан-Пьеру. Она тешит его гордыню. А ваша любовь, Даллас, представляет большую опасность для вас, чем для него — его ненависть.
   Я молчала.
   — Моя дорогая, вам нужно уехать. Это говорю я, старая женщина, которая видит гораздо больше, чем вы думаете. Можете ли вы быть здесь счастливы? Женится ли граф на вас? Будете ли вы жить здесь в качестве его любовницы? Не думаю. Это не устроит ни его, ни вас. Уезжайте домой, пока еще есть время. В вашей собственной стране вы научитесь забывать — вы еще молоды и встретите того, кого сможете полюбить. У вас будут дети, и они научат вас забывать.
   — Мадам Бастид, — сказала я. — Вы обеспокоены.
   Она молчала.
   — Вы боитесь того, что сделает Жан-Пьер.
   — В последнее время он изменился.
   — Он сделал предложение мне; он убедил Женевьеву, что она влюблена в него… что еще?
   Она колебалась.
   — Наверное, мне не следовало вам это говорить. У меня не выходит из головы с тех пор, как я узнала. Когда графиня ускользнула от мятежников и нашла убежище здесь, она и оставила Бастидам маленькую золотую шкатулку. Внутри шкатулки был ключ.
   — Ключ! — эхом отозвалась я.
   — Да, маленький ключ. Я никогда раньше таких не видела. На одном конце его были геральдические лилии.
   — Да? — нетерпеливо сказала я.
   — Шкатулка была оставлена нам. Она дорого стоит и спрятана в надежном месте. Ключ должен храниться до тех пор, пока он не потребуется. До тех пор его нельзя трогать.
   — И его никогда не требовали?
   — Нет, никогда. По тем рассказам, которые дошли до нас, мы не должны никому говорить, что он у нас, чтобы его не потребовали чужие. Поэтому мы никогда не рассказывали ни о ключе… ни о шкатулке. Было сказано, что графиня говорила о двух ключах… один в шкатулке, а другой спрятан в замке.
   — Где ключ? Можно взглянуть на него?
   — Он исчез… недавно. Кто-то его взял.
   — Жан-Пьер! — прошептала я, — Он пытается найти замок от ключа.
   — Может быть.
   — И когда же он это делает?
   Она схватила меня за руку. — Если он найдет то, что ищет, ненависти его придет конец.
   — Вы говорите об изумрудах.
   — Если бы он нашел изумруды, он бы счел, что получил свою долю. Я боюсь, что именно это у него на уме. Я боюсь, что эта… навязчивая идея, как язва в его мозгу. Даллас, я боюсь, что это ни к чему хорошему не приведет.
   — Вы могли бы поговорить с ним?
   Она покачала головой.
   — Бесполезно. Когда-то я пыталась. Вы мне нравитесь. Вы тоже не должны пострадать. На первый взгляд все выглядит таким безобидным… это лишь иллюзия. Никто из нас не показывает своего истинного лица миру. Вы должны уехать. Вы не должны быть втянуты в эту многолетнюю борьбу. Уезжайте и начинайте все снова. Пройдет время, и все это покажется вам дурным сном, а все мы — марионетками в театре теней.
   — Никогда.
   — Тем не менее, это так… потому что это жизнь.
   Я ушла от нее и отправилась в замок. Я поняла, что не могу больше стоять в стороне. Я должна была действовать. Как — этого я еще не знала.
         Половина седьмого утра — в это время раздался призыв на сбор винограда. Со всех окрестностей мужчины, женщины, дети стекались к винограднику, где Жан-Пьер и его отец давали им распоряжения. Во всяком случае, сказала я себе, сегодня ни о чем, кроме сбора винограда, никто не будет заботиться.
   В кухнях замка, по старинной традиции, готовили пищу для всех работников, и как только сошла роса, работа началась.
   Сборщики работали парами: один срезал грозди и осматривал, удаляя плохие ягоды, а другой держал ивовую корзину так, чтобы гроздья не помялись.
   С виноградника доносились звуки песен, когда работники сходились и запевали песни своего края. Это тоже было старинной традицией, о которой рассказывала мне мадам Бастид. Существовала даже поговорка «Поющий рот виноград не ест».
   В то утро я не работала. Я пошла на виноградники, чтобы посмотреть. Жан-Пьера я не видела. Он был слишком занят, чтобы обращать внимание на меня, на Женевьеву, чтобы ненавидеть.
   Я почувствовала себя лишней. Мне нечего было там делать. Мне здесь не было места, и это было символично.
   Я пошла в галерею и посмотрела на свою работу, которая очень скоро будет завершена.
   Мадам Бастид, мой хороший друг, посоветовала мне уехать. Я думала о том, не говорит ли мне то же самое граф, избегая меня. Он испытывал некоторое расположение ко мне, в этом я была уверена, и эта мысль немного поддержит меня, когда я уеду. Как бы мне ни было грустно, я буду напоминать себе о наших встречах. Любовь? Наверное, я не из тех, кто возбуждает сильную страсть. От этой мысли я чуть не рассмеялась, понимая всю абсурдность положения. Граф — светский, опытный, искушенный… и я: непривлекательная женщина, возможно, несколько одаренная, гордящаяся своим здравомыслием, которого, как показывает ее поведение, ей очень не достает. Но все же я буду всегда вспоминать наши теплые отношения.
   Его нынешняя неприступность говорила о том, что все в прошлом, он, как и мадам Бастид, словно намекал мне: «Уезжайте. Так будет лучше».
   Я вынула ключ из кармана. Я должна отдать его графу и рассказать ему, как я его нашла. Потом я объявлю: «Работа почти закончена. Я скоро уезжаю».
   Я посмотрела на ключ. У Жан-Пьера был точно такой же. И он искал тот же замок, что и я.
   Я вновь подумала о том, что за мной постоянно кто-то следил. Мог ли это быть Жан-Пьер? Он мог видеть меня в тот день на кладбище и боялся, что я найду то, к чему он так отчаянно стремился.
   Он не должен украсть изумруды, потому что, в чем бы он себя не убеждал, это будет кражей, и если его поймают…
   Это будет невыносимо. Какое несчастье может обрушиться на тех людей, к которым я так привязалась!
   Убеждать его не было смысла. Оставалось только одно: найти изумруды раньше него. Если они существуют, они должны находиться где-то в темницах, потому что в каменном мешке их определенно не было.
   И я, наконец, получила такую возможность, потому что едва ли кто-нибудь оставался сегодня в замке. Я вспомнила, что у двери в темницы я видела фонарь, и пообещала себе, что на этот раз зажгу его и осмотрю все как следует. Дойдя до центральной части замка, я стала спускаться по каменным ступеням. Когда я стала открывать обитую железом дверь в темницы, она отвратительно заскрипела.
   Там царил леденящий холод, но я твердо решила идти дальше, поэтому зажгла фонарь и подняла его над головой. Он осветил влажные стены, поросшие мхом, клетки, вырезанные в стенах, кольца с цепями.
   Мрачное место, темное, неприветливое, в котором столько лет бродят призраки страдающих людей, жертв жестокого века.
   Где же здесь может находиться потайной замок?
   Я вступила во мрак, и сразу же меня охватил невыразимый ужас. Я, наконец, поняла, как чувствовали себя в прошлом мужчины и женщины, когда их бросали сюда. Я ощутила смертельный страх и безнадежность.
   Мне казалось, что каждая клеточка моего тела кричала: «Уходи. Здесь смерть». Мое восприятие необычайно обострилось, как, наверное, всегда бывает в минуты серьезной опасности: я знала, что я не одна, что за мной следят.
   Помню, как промелькнула мысль: Если кто-то подстерегает меня в темноте, почему он не нападает сразу же…
   Но я знала, что кто бы там меня не поджидал… он ждет, что я что-то предприму, и в этот самый момент и нанесет удар. О Жан-Пьер, подумала я, ты ведь не причинишь мне зла — даже за изумруды Гейяра.
   Пальцы мои дрожали. Я презирала себя. Я была ничем не лучше тех суеверных слуг, которые не желали сюда ходить. Я боялась, как и они, призраков прошлого.
   — Кто здесь? — закричала я храбро.
   Эхо отозвалось жутким потусторонним гулом.
   Я знала, что должна немедленно уйти. Инстинкт предупреждал меня. Немедленно! И больше не приходить сюда одной.
   — Кто-нибудь здесь есть? — сказала я. И добавила вслух: Кажется, ничего здесь нет…
   Я не знала, почему я заговорила вслух. Я хотела отогнать страх, охвативший меня. Там, во тьме, скрывался не призрак. Мне следовало больше бояться живых, а не мертвых.
   Я отступила — как можно медленнее — к двери. Задула фонарь и повесила его на место. Теперь я была уже за железной дверью; поднялась по ступеням и сразу же поспешила в свою комнату.
   Больше нельзя ходить туда одной, говорила я себе. Я представила себе, как захлопывается тяжелая дверь. Как какая-то темная сила бросается на меня. Я не могла представить ее себе, но поняла, что тогда мое желание навсегда остаться в замке осуществилось бы.
   Я решилась. Нужно пойти и поговорить с графом безотлагательно.
         В Гейяре виноград мяли традиционным способом. В других местах страны могли использовать прессы, но в Гейяре все делали по старинке.
   Старые методы, имеют свои преимущества, — говорил Арман Бастид. — Наше вино не похоже ни на какое другое.
   Теплый воздух был наполнен звуками шумного веселья. Виноград собрали, и три пары ног уже готовы были залезть в котел.
   Давильщики винограда отдраили свои ноги до блеска; музыканты настраивали инструменты. Царило оживление.
   Сцена эта в лунном свете показалась мне фантастической, никогда раньше ничего подобного я не видела. Вместе с остальными я смотрела, как давильщики в коротких, выше колен, белых штанах вступили в котел и начали танцевать.
   Я узнала старую песню, которую когда-то впервые спел мне Жан-Пьер, и теперь она наполнилась для меня особым значением:
               «Чем мы хуже богачей?
     Разве тем, что мы бедней?..»
             Я видела, как танцующие погружаются все ниже и ниже в лиловый сок, лица их блестели, голоса звонко звучали. Музыка ускоряла темп; музыканты столпились вокруг котла. Руководил ими Арман Бастид со скрипкой; еще были аккордеон, треугольник и барабан, у кого-то из давильщиков были в руках кастаньеты; и под эти звуки они кружились и кружились в котле.
   Танцующим передали коньяк, и они выразили свое одобрение тем, что песня зазвучала громче, а танец стал еще живее.
   Мельком я заметила Ива и Марго; вместе с другими детьми они танцевали, страшно возбужденные, вскакивали и смеялись, изображая давление винограда.

Подпись автора

От всякой беды есть два лекарства – время и молчание.
А. Дюма

+1

37

Женевьева тоже была там, волосы ее были подняты в высокой прическе. Вид у нее был взволнованный и таинственный, и я поняла по ее беспокойным взглядам, что она ищет Жан-Пьера.
   И вдруг рядом со мной оказался граф. Улыбка его выражала удовлетворение, и как ни глупо, я почувствовала себя счастливой, потому что решила, он искал меня.
   — Даллас, — сказал он, и то, что он назвал меня по имени доставило мне невыразимое удовольствие. — Ну, что вы думаете об этом?
   — Я никогда ничего подобного не видела.
   — Я рад, что мы можем показать вам то, чего вы раньше не видели.
   Он взял меня за локоть.
   — Я должна поговорить с вами, — сказала я.
   — И я тоже. Но не здесь. Тут слишком шумно. Он вывел меня из толпы. Воздух здесь был свежим; я смотрела на луну, ясно были видны отметины на ее поверхности, и она была похожа на лицо пьяного человека, с насмешкой смотрящее на нас сверху.
   — Давно мы с вами не беседовали, — сказал он. — Я не мог решить, что сказать вам. Я хотел подумать… о нас. Я не хотел, чтобы вы подумали, что я действую опрометчиво… дерзко. Вам бы это не понравилось.
   — Вы правы, — ответила я.
   Мы шли к замку.
   — Сначала скажите мне, что вы хотели мне сообщить, — сказал он.
   — Через несколько недель я закончу работу. Мне пора будет уезжать.
   — Вы не должны уезжать.
   — Но у меня не будет причины оставаться.
   — Нам надо найти причину… Даллас.
   Я повернулась к нему. Неподходящее время для насмешек. Я должна знать правду. Даже если я выдала свои чувства, я должна узнать правду.
   — Какая же может быть причина?
   — Я прошу вас остаться, потому что я буду несчастлив, если вы уедете.
   — Что вы имеете в виду?
   — Я имею в виду, что я не могу позволить вам уехать. Что я хочу, чтобы вы навсегда остались здесь… чтобы здесь был ваш дом. Я люблю вас.
   — Вы предлагаете мне выйти за вас замуж?
   — Еще нет. Есть вещи, которые нам нужно обсудить.
   — Но вы же решили больше никогда не жениться.
   — Была одна женщина в этом мире, способная заставить меня изменить свое решение. Я даже не знал о том, что она существует, и как я мог предполагать, что случай пошлет мне ее?
   — Вы уверены в этом? — спросила я, и радость зазвучала в моем голосе.
   Он остановился и взял меня за руки, торжественно глядя мне в лицо.
   — Никогда в своей жизни я не был так уверен.
   — И все же вы не просите меня стать вашей женой?
   — Моя дорогая, — сказал он, — мне бы не хотелось испортить вам жизнь.
   — Разве можно испортить ее… если я люблю вас?
   — Не говорите «если». Скажите, что любите. Будем откровенны друг с другом. Вы любите меня, Даллас?
   — Я так мало знаю о любви. Я знаю, что если бы уехала отсюда, если бы больше никогда не увидела вас, я была бы несчастнее, чем когда бы то ни было в своей жизни.
   Он наклонился и нежно поцеловал меня в щеку.
   — Этого достаточно для начала. Но как можете вы так относиться… ко мне?
   — Я не знаю.
   — Вы знаете меня таким, каков я есть… Я не могу позволить вам выйти за меня замуж, пока вы не узнаете меня по-настоящему. Вы думали об этом, Даллас?
   — Я старалась не думать о том, что казалось мне совершенно невозможным, но втайне я все равно мечтала об этом.
   — И вы считали это невозможным?
   — Я думаю, что не гожусь на роль роковой женщины.
   — Боже сохрани.
   — Я считала себя женщиной не слишком юной, лишенной личного обаяния, но способной постоять за себя, оставившей в прошлом все глупые романтические мечтания.
   — А вы ведь совсем не знали себя.
   — Если бы я никогда сюда не приехала, я стала бы такой.
   — Если бы вы никогда не встретили меня… и если бы я никогда не встретил вас?.. Но мы встретились, и что же мы стали делать? Мы начали все портить… И вот что из этого вышло. Даллас, я никогда не позволю вам уехать от меня… но вы должны быть уверены…
   — Я уверена.
   — Не забывайте, вы стали немножко глупее… немножко романтичнее. Почему вы полюбили меня?
   — Я не знаю.
   — Вам не слишком нравится мой характер. До вас доходили разные слухи. Что, если я скажу вам, что многие из них — правда?
   — Я не рассчитывала на то, что вы — ангел.
   — Я был безжалостен… часто жесток… Я был неверен… неразборчив… самолюбив… надменен. Что, если я опять стану таким?
   — К этому я готова. Я, как вы знаете, слишком самоуверенна… похожа на гувернантку, как скажет Женевьева…
   — Женевьева… — пробормотал он и добавил со смехом: — Я тоже готов.
   Руки его лежали на моих плечах; я ощущала его растущую страсть и всем своим существом тянулась к нему. Но он старался сдержаться; он словно оттягивал тот момент, когда сможет обнять меня и мы забудем обо всем на свете, кроме радости от того, что мы, наконец, вместе.
   — Даллас, — сказал он, — Вы должны быть уверены в своих чувствах.
   — Я уверена… совершенно уверена…
   — Тогда вы примете меня?
   — Без колебаний.
   — Зная… то, что вы знаете.
   — Мы начнем все сначала, — сказала я. — С прошлым покончено. Чем были вы и чем была я до нашей встречи не имеет значения. Важно то, чем мы будем вместе.
   — Я не отличаюсь добродетелями.
   — Кто может сказать, что такое добродетель?
   — Но я исправился с тех пор, как вы приехали.
   — Тогда я должна остаться и позаботиться о том, чтобы вы исправлялись и дальше.
   — Любовь моя, — нежно сказал он и прижал меня к себе, но лица его я не видела.
   Он отпустил меня и повернул лицом к замку.
   Он возвышался перед нами, как сказочная крепость в лунном свете, и башни его, казалось, пронзали полуночный покров небес.
   Я чувствовала себя принцессой из сказки. И сказала ему об этом.
   — И они жили долго и счастливо.
   — Вы верите в счастливый конец? — спросил он.
   — Жизнь — не бесконечный восторг. Но я верю в то, что мы вместе создадим свое счастье, и если я решила, то так и будет.
   — Вы решили за нас обоих. Я рад. Вы всегда получаете то, что наметили. Я думаю, что вы решили выйти за меня замуж уже давным-давно. Даллас, когда наши намерения станут известны, пойдут сплетни. Вы готовы к этому?
   — Меньше всего меня волнуют сплетни.
   — Но я хочу, чтобы у вас не было иллюзий.
   — Думаю, что самое худшее я уже знаю. Вы привезли сюда Филиппа, потому что решили больше не жениться. Что будет с ним?
   — Он уедет в свое поместье в Бургундии и забудет о том, что когда-то он должен был стать наследником после меня. В конце концов, ему, может быть, придется долго ждать, и кто знает, возможно, к этому времени он будет слишком стар.
   — Но наследником станет его сын. Может быть, для него это важно.
   — У Филиппа никогда не будет сына.
   — А его жена? Что будет с ней? Я слышала, она была вашей любовницей. Это ведь правда?
   — Когда-то была.
   — И вы выдали ее замуж за Филиппа, у которого, как вы считаете, никогда не будет сына, поэтому у нее будет ваш сын?
   — Я вполне способен на такой замысел. Я же сказал вам, что я подлец? Но вы нужны мне, чтобы преодолеть мои пороки. Вы никогда не должны покидать меня.
   — А ребенок? — спросила я.
   — Какой ребенок?
   — Ее ребенок… ребенок Клод.
   — О каком ребенке идет речь?
   — Но она сказала мне, что у нее будет ребенок… Ваш ребенок.
   — Это невозможно, — сказал он.
   — Но если она ваша любовница?
   — Была, я сказал, а не есть. Вы стали влиять на меня с момента нашей первой встречи. С тех пор, как она вышла замуж за Филиппа, между нами ничего не было. Вы сомневаетесь. Это значит, что вы не верите мне?
   — Я верю вам, — сказала я. — И… я рада. Я понимаю, она хотела, чтобы я уехала. Но это не имеет значения. Теперь все это не имеет никакого значения.
   — Возможно, вы еще не раз услышите о моих прегрешениях.
   — Все они останутся в прошлом. Меня будет интересовать только настоящее и будущее.
   — Как я жду этого времени, когда мои дела станут вашими.
   — Мы можем сказать, что они мои с этого дня?..
   — Вы восхитительны, вы очаровательны. Кто бы мог подумать, что я услышу такое из ваших уст?
   — Я бы и сама такого не подумала. Вы околдовали меня.
   — Дорогая моя! Но мы должны решить все раз и навсегда. Пожалуйста… пожалуйста, спрашивайте меня еще. Теперь вы должны узнать самое худшее. Что еще вы слышали обо мне?
   — Я считала вас отцом ребенка Габриэль.
   — Это Жак.
   — Теперь я знаю. И еще я знаю, что вы были добры к мадемуазель Дюбуа. На самом деле, у вас доброе сердце…
   Он обнял меня, и когда мы шли через подъемный мост, он сказал: — Вы не упомянули еще об одном. Вы не спрашиваете меня о моем супружестве.
   — О чем я должна спросить?
   — До вас наверняка доходили слухи.
   — Да, я слышала.
   — Наверное, половина округи считала, что это я убил ее. Они подумают, что вы храбрая женщина, раз выходите замуж за человека, который подозревается в убийстве собственной жены.
   — Скажите мне, как она умерла.
   Он молчал.
   — Пожалуйста… — сказала я, — скажите мне.
   — Я не могу сказать вам.
   — Вы…
   — Вы должны это понять, Даллас.
   — Вы знаете, почему она умерла?
   — Передозировка настойки опия.
   — Но как, скажите мне, как?
   — Вы не должны никогда задавать мне этот вопрос.
   — Но я думала, что мы должны доверять друг другу… во всем.
   — Поэтому я не могу рассказать вам.
   — Ответ настолько ужасен?
   — Ответ ужасен, — сказал он.
   — Я не верю, что вы ее убили. Я не поверю этому.
   — Благодарю… благодарю вас. Но не будем больше говорить об этом. Обещайте мне.
   — Но я должна знать.
   — Этого я и боялся. Теперь вы по-другому смотрите на меня. Вы не уверены. Поэтому я не делал вам предложения. Я не мог, пока вы не спросили меня об этом… и пока не услышали мой ответ.
   — Но вы так и не ответили.
   — Вы услышали все, что я мог сказать. Вы выйдете за меня замуж?
   — Да… и пусть никто не говорит мне, что вы убийца. Я не верю в это. И никогда не поверю.
   Он приподнял меня в своих объятиях.
   — Вы пообещали. И не пожалеете об этом.
   — Вы боитесь сказать мне…
   Он прижал свои губы к моим, и страсть вскипела в нем. Я обмякла в его объятиях, смущенная, восторженная, словно в романтической грезе.
   Когда он отпустил меня, лицо его помрачнело.
   — Нам придется столкнуться с новыми слухами. Найдутся такие, кто станет шептаться за нашей спиной. Они будут предупреждать вас…
   — Я этого не страшусь.
   — Жизнь будет нелегкой.
   — Такой жизни я и хочу.
   — У вас будет падчерица.
   — Которую я уже полюбила.
   — Сложная девочка, и с ней может быть еще труднее.
   — Я постараюсь стать для нее матерью.
   — Вы уже так много для нее сделали, но…
   — Вы так стараетесь убедить меня, чтобы я не выходила за вас замуж. Итак, вы хотите чтобы я ответила отказом.
   — Я никогда не позволю вам сказать «нет».
   — А если бы я сказала?
   — Я бы отвел вас в темницу и держал бы вас там. И тогда я вспомнила о ключе и рассказала ему, как я его обнаружила.
   — Я надеялась подарить вам его вместе с давно потерянными изумрудами, — сказала я.
   — Если этот ключ приведет нас к ним, это будет мой свадебный подарок, — сказал он мне.
   — Вы думаете, что это возможно?
   — Попробуем выяснить.
   — Когда?
   — Сейчас же. Вдвоем. Да, мы пойдем на поиски вместе.
   — И куда же?
   — Думаю, в темницы. На одной из клеток есть точно такие же геральдические лилии. Вполне может быть, что там и кроется разгадка… Хотите пойти сейчас?
   И тут я вспомнила вдруг о других. О Жан-Пьере, который ищет в замке изумруды… Мы должны найти их раньше него, потому что если ему удастся их украсть, это навлечет позор на всю семью.
   Он повел меня к конюшням, где мы нашли фонарь; он зажег его и мы направились в темницы.
   — Я, кажется, знаю, где этот замок, — говорил он мне. — Я начинаю припоминать. Много лет назад, когда я был мальчишкой, темницы обследовали и обнаружили клетку с геральдическими лилиями. На нее обратили внимание, потому что страшно было подобным образом украшать такое место. Очевидно, это было сделано с какой-то целью.
   — А не проверили, не было ли там потайного хранилища?
   — Скорее всего, не было никаких признаков тайника, поэтому решили, что какой-то несчастный узник умудрился сделать их — никто не знает как — и укрепить на стене своей клетки. Как он работал в темноте, оставалось загадкой.
   Мы подошли к темницам, и он распахнул обитую железом дверь. Входить в это темное и мрачное место с ним было совсем не страшно: что бы ни случилось, если мы вместе, я смогу выдержать все.
   Он высоко поднял фонарь и взял меня за руку.
   — Клетка где-то здесь, — сказал он.
   Там стоял отвратительный запах гниения и сырости; моя нога зацепилась за одно из железных колец, к которым прикреплялись цепи.
   Ужасно! Но все же я не испугалась.
   Вдруг он воскликнул:
   — Идите сюда, смотрите!
   Я подошла к нему и увидела геральдические лилии. Их было двенадцать, укрепленных с равными промежутками на высоте около шести дюймов от земли.
   Он отдал мне фонарь и нагнулся, пытаясь отодвинуть первую из лилий, но она не двигалась, потому что была плотно прикреплена к стене. Он пытался отодвинуть их все по очереди. На шестой он остановился.
   — Минуточку, — сказал он, — эта, кажется, поддается.
   Возглас радости вырвался у него; я подняла фонарь выше и увидела, что он отодвинул цветок. Под ним находился замок.
   Ключ подходил к нему и легко повернулся. — Вы видите здесь дверь? — спросил он.
   — Она должна быть здесь, — ответила я. Я постучала по стене.
   — За стеной пустота, — воскликнула я.
   Он всем телом нажал на стену клетки, и к нашему восторгу раздался скрипящий звук и часть стены медленно сдвинулась.
   — Вот и дверь, — сказала я.
   Он нажал еще. Дверь вдруг открылась, и он издал победный возглас.
   Я подошла к нему, фонарь в моей руке раскачивался.
   Я увидела нечто, похожее на шкаф, — небольшое пространство размером два на два фута, внутри которого находилась шкатулка, похоже, из серебра.
   Он поднял ее и посмотрел на меня.
   — Кажется, — сказал он, — мы нашли изумруды.
   — Откройте ее, — вскричала я.
   Как и дверь, она поддавалась с некоторым сопротивлением; но они были там — кольца, браслеты, пояс, ожерелье и диадема — те самые, которые я восстанавливала на портрете.
   Мы стояли и смотрели друг на друга; и он смотрел не на камни, а на меня.
   — Итак, вы вернули сокровища замку, — сказал он.
   И я поняла, что он думал не об изумрудах.
   Это был самый счастливый миг в моей жизни, словно мы, после тяжелого подъема, наконец, достигли желанной вершины; но мы еще не знали, что нам предстоит сорваться в ужасную пропасть.
   Скрипнула обитая железом дверь. Во мраке раздался шорох.
   К нам обоим одновременно пришла мысль об опасности. Мы поняли, что не одни здесь.
   Граф быстро притянул меня к себе и обнял одной рукой.
   — Кто там? — крикнул он.
   Из темноты выступила фигура.
   — Так вы нашли их? — сказал Филипп.
   Я взглянула в его лицо и ужаснулась, потому что в тусклом свете фонаря, я увидела человека, которого никогда раньше не встречала. Да, это было лицо Филиппа, но куда девались вялость и мягкая женственность его черт? Перед нами стоял отчаявшийся человек, для которого существовала лишь одна цель, для достижения которой он не остановится перед любой жестокостью.
   — Ты их тоже ищешь? — спросил граф.
   — Вы проникли сюда раньше меня. Значит, это были вы, мадемуазель Лоусон… Я боялся, что это будете вы. Граф взял меня за плечо. — Уходите, — начал он.
   — Оставайтесь на месте, мадемуазель Лоусон, — твердым голосом приказал Филипп.
   — Ты сошел с ума! — сказал граф.
   — Ничуть. — Знайте — ни один из вас отсюда не выйдет.
   Граф, держа меня, шагнул было вперед, но остановился, увидев поднятые руки Филиппа: в них было ружье.
   — Не делай глупостей, Филипп, — произнес граф.
   — На этот раз, кузен, тебе не уйти, как тогда в лесу.
   — Отдай ружье.
   — Я убью тебя.
   Быстрым движением граф толкнул меня за свою спину. Угрюмый смешок Филиппа отозвался странным эхом.
   — Ты не спасешь ее. Я убью вас обоих.
   — Послушай, Филипп…
   — Я слишком часто слушал тебя. Теперь твоя очередь послушать.
   — Ты собираешься убить меня, потому что хочешь получить то, что принадлежит мне, не так ли?
   — Ты прав. Если бы ты хотел жить, не надо было делать предложение мадемуазель Лоусон; не надо было находить эти изумруды, в конце концов. — Надо было оставить что-нибудь и мне. Благодарю вас, мадемуазель Лоусон, что вы привели меня к сокровищам, но теперь они мои. Теперь все мое.
   — И ты думаешь, что тебе удастся скрыть… убийство?
   — Да, я все продумал. Я собирался застать вас вместе… Я не знал, что мадемуазель Лоусон будет так любезна, что сначала найдет для меня изумруды. Поэтому все складывается как нельзя лучше. Убийство и самоубийство. О нет, не мое, кузен. Я хочу жить… жить по-своему… Не как твоя жалкая тень. Мадемуазель Лоусон взяла ружье из оружейной, убила тебя, а потом себя. Ты так хорошо мне подыграл — с твоей-то репутацией.
   — Филипп, ты просто глуп.
   — Хватит разговоров. Пора переходить к делу. Ты первый, кузен… все должно быть по порядку…
   Я видела дуло ружья. Я пыталась закрыть графа, но он твердо держал меня за своей спиной. Я непроизвольно закрыла глаза. Раздался оглушительный выстрел. Потом… тишина. В ужасе я открыла глаза.
   Два человека боролись на полу — Филипп и Жан-Пьер.
   Я даже не удивилась. Я почти не обращала на них внимания. Жизнь моя не закончилась в этой темнице, но теперь я теряла все, что придавало ей смысл, потому что на полу, истекая кровью, лежал человек, которого я любила.

Подпись автора

От всякой беды есть два лекарства – время и молчание.
А. Дюма

+1

38

    Глава 12
   
      Шумное веселье за стенами замка продолжалось. Люди, отмечавшие праздник сбора урожая и не подозревали, что граф находился при смерти, что Филипп спал после дозы снотворного, а мы с Жан-Пьером сидели в библиотеке и ждали.
   В комнате графа находилось двое врачей. Еще не было одиннадцати, а мне казалось, что прошла целая жизнь с того момента, когда я стояла в темнице рядом с графом и неожиданно столкнулась лицом к лицу со смертью.
   Как ни странно, тут же сидел Жан-Пьер, лицо его было бледным, в глазах читалось замешательство, словно он тоже не понимал, что происходило.
   — Как они долго там, — сказала я.
   — Не волнуйтесь. Он не умрет.
   Я покачала головой.
   — Нет, — сказал Жан-Пьер с горечью. — Он не умрет до тех пор, пока сам не захочет этого. Так было всегда…
   Внезапно он улыбнулся.
   — Сядьте, — сказал он, — не ходите из угла в угол — этим делу не поможешь. Секундой раньше, и я бы спас его. Я опоздал лишь на секунду.
   Голос его звучал властно. Он вполне мог бы быть графом — хозяином этого замка. Впервые я заметила в его лице сходство с графским семейством, что в тот момент было совершенно неуместным.
   Жан-Пьер сейчас давал распоряжения: — именно он послал меня за докторами, он руководил нашими действиями.
   — Мы должны как можно меньше рассказывать о том, что произошло в темнице, — предупредил он, — граф скорее всего захочет изложить эту историю по-своему. Я думаю, ружье выстрелит случайно. Он не захочет, чтобы месье Филиппа обвинили в умышленном убийстве. Нам лучше проявить благоразумие до тех пор, пока мы не узнаем, что он думает по этому поводу.
   Я также склонялась к этому решению. До тех пор, пока мы не узнаем. Он снова откроет глаза и будет жить.
   — Если он выживет… — начала я.
   — Он будет жить, — сказал Жан-Пьер.
   — Если бы я могла быть уверена…
   — Он хочет жить, — он на минуту замолчал, а затем продолжил. — Я видел, что вы ушли. Как я мог удержаться? Месье Филипп видел вас… ну, да все, наверное, видели и обо всем догадались. Я следил за вами. Я шел по вашим следам до темницы… и Филипп тоже. Но граф захочет жить… а если он чего-то хочет, он это получит.
   — Итак, Жан-Пьер, вы спасли ему жизнь.
   Он нахмурился, — Я не знаю, почему я это сделал, — сказал он. — Я мог бы позволить Филиппу застрелить его. Он первоклассный стрелок. Пуля пробила бы сердце: туда он и целился. Я знал это… и сказал себе:
   — Ну вот и конец вам, господин граф. А потом… я прыгнул на Филиппа, схватил его за руку… и на секунду опоздал. На полсекунды… если бы не эти полсекунды, пуля попала бы в потолок… а на полсекунды позже — в его сердце. Хотя я не мог раньше. Я был довольно далеко. Не знаю, почему я это сделал. Я просто не думал об этом.
   — Жан-Пьер, — повторила я, — если он будет жить, то жизнь ему спасли именно вы.
   — Это странно, — заметил он.
   Наступила тишина.
   Мне нужно было поговорить о чем-нибудь еще. Мысль о том, что он лежит там без сознания, была невыносима… жизнь его медленно угасала, унося с собой все мои надежды на счастье.
   — Вы искали изумруды, — сказала я.
   — Да. Я собирался найти их и уехать. Это не было бы воровством. Я имею право… теперь, конечно, я не получу ничего. Я уеду в Мермоз и останусь его рабом на всю свою жизнь… если он будет жить, а он будет жить, потому что я его спас.
   — Мы никогда не забудем этого, Жан-Пьер.
   — Вы выходите за него замуж?
   — Да.
   — Тогда я теряю и вас.
   — Вам никогда не была нужна я, Жан-Пьер. Вам было нужно только то, что, как вы считали, нужно ему.
   — Странно… странно, его присутствие тут омрачало всю мою жизнь. Я ненавижу его. Бывали времена, когда я сам мог взять ружье и… и подумать только… если он будет жить, то только потому, что я спас его. Я бы сам никогда этому не поверил.
   — Мы никогда не знаем, как поведем себя в определенных обстоятельствах… не знаем до тех пор, пока не столкнемся с ними. Сегодня вы совершили благородное дело, Жан-Пьер.
   — Это было просто безумием. Мой разум отказывается в это поверить. Говорю вам, я ненавидел его — сколько я себя помню. У него есть все, чего я желаю. Он сам — то, чем я хочу быть.
   — Филипп тоже хотел занять его место. Он ненавидел его, как и вы. Зависть разрушительна. Это один из семи смертных грехов, Жан-Пьер, и я думаю, самый страшный. Но вы его победили. Я так рада за вас, Жан-Пьер.
   — Но говорю вам, я не хотел этого. Я не собирался убивать его. Но изумруды я бы украл, если бы представился случай.
   — Я уверена, вы никогда бы не убили его. Теперь вы это сами знаете. Возможно, вы даже женились бы на мне. Вы могли бы попытаться жениться на Женевьеве.
   На мгновение лицо его смягчилось.
   — Мог бы, — сказал он. — Это испортило бы благородному графу настроение.
   — А Женевьева? Неужели вы могли бы использовать ее для мести?
   — Она очаровательная девушка. Юная… и необузданная… и как я, непредсказуемая. И она — дочь графа. Только не думайте, что я исправился, потому что совершил сегодня этот безумный поступок. Я ничего не стану обещать Женевьеве.
   — Она молода и впечатлительна.
   — И влюблена в меня.
   — Ее нельзя обижать. Жизнь была к ней жестока.
   — Вы думаете, я ее обижу?
   — Нет, Жан-Пьер. Вы не такой злодей, каким хотите себя представить.
   — Вы многого обо мне не знаете, Даллас.
   — Достаточно много, чтобы верно судить о вас.
   — Вы бы удивились, если бы узнали о моих намерениях… Я собирался сделать своего сына хозяином замка, если уж это недоступно мне.
   — Но каким образом?
   — Вы знаете, у графа были планы до того, как он решил жениться на вас. Он и не помышлял о повторном браке, поэтому решил привезти сюда свою любовницу и выдать ее замуж за Филиппа. Их сын унаследовал бы замок. Ну, так это будет мой сын, а не его.
   — Вы и Клод!
   Он с победным видом кивнул. — Почему бы и нет? Она возненавидела его, лишившись его внимания. Филипп не мужчина и вот… ну, что вы об этом думаете?
   Но я думала только о том, что происходит в комнате наверху.
         Врачи вошли в комнату. Оба они были местные, и знали многое обо всех нас. Один из них приезжал к графу после выстрела в лесу.
   Я встала, и оба доктора посмотрели на меня.
   — Он… — начала я.
   — Он сейчас спит.
   Я смотрела на них с безмолвной мольбой оставить мне хоть какую-то надежду.
   — Он чудом оказался жив, — сказал один из них мягко. — Еще несколько сантиметров и… короче, ему повезло.
   — Он выживет? — голос мой дрожал.
   — Он, несомненно, в большой опасности. Если он переживет эту ночь…
   Я бессильно опустилась в кресло.
   — Мы должны остаться здесь до утра, — сказал один из врачей.
   — Умоляю вас, останьтесь.
   — Как это произошло? — спросил тот, кто постарше.
   — Ружье месье Филиппа случайно выстрелило, — сказал Жан-Пьер. — Господин граф расскажет, как все произошло… если выздоровеет.
   Доктора кивнули. А я подумала, что, наверное, они оба были здесь в тот день, когда умерла Франсуаза; интересно, тогда они тоже ждали объяснений графа по поводу случившейся трагедии?
   Мне все равно, что тогда произошло. Я молила только о том, чтобы он выжил.
   — Вы мадемуазель Лоусон? — спросил младший.
   Я подтвердила это.
   — Вас, кажется зовут Даллас.
   — Да.
   — Мне показалось, он пытался выговорить это имя. Может быть, вы посидите у его постели? Он не сможет с вами разговаривать, просто на случай, если он очнется. Ему будет приятно видеть вас там.
   Я пошла в его спальню и просидела там всю ночь, глядя на него и молясь, чтобы он выжил. Рано утром он открыл глаза и посмотрел на меня — я поняла, что он был счастлив увидеть меня.
   — Ты должен жить… ты не можешь умереть и оставить меня одну, — твердила я.
   Потом он рассказал, что слышал мои слова, и твердо решил одолеть смерть.
         Через неделю мы уже знали, что его полное выздоровление — лишь вопрос времени.
   У него на удивление крепкий организм, сказали врачи, и ему чудесным образом повезло; теперь ему нужно было лишь полностью оправиться.
   Граф объяснил, как все произошло — так, как мы и думали. Он не желал, чтобы его кузена обвинили в попытке убийства. Филипп и Клод уехали в Бургундию, и в разговоре между двумя кузенами Филиппу было приказано никогда больше не возвращаться в замок.
   Я была рада, что больше никогда не увижу Клод. Теперь я знала, что она тоже искала изумруды, что она заинтересовалась настенной росписью именно тогда, когда проступили буквы: видимо, она догадалась, что я наткнулась на разгадку. Они с Филиппом вместе следили за мной; она обыскивала мою комнату, пока он задерживал меня на винограднике. Должно быть, это Филипп преследовал меня в роще в тот день. Намеревался ли он застрелить меня, как раньше пытался застрелить графа? Они хотели избавиться от меня и делали все возможное, чтобы заставить уехать, так как сочли, что граф слишком заинтересовался мной: если бы он женился, все их планы бы рухнули.
   Клод была странной и сложной личностью. Я уверена, что одно время она искренне сочувствовала мне и ради моего же блага хотела спасти меня от графа. Она не могла поверить, что такая женщина, как я, могла вызвать постоянное чувство у столь ветреного мужчины — даже такой соблазнительной особе, как она, не удалось его удержать. Я представила ее и с мужем, и с Жан-Пьером — она была готова убежать с Жан-Пьером, если бы он нашел изумруды, и спокойно могла остаться с Филиппом, если бы он оказался удачливее в поисках сокровищ.
   Я была рада, что Жан-Пьер избавился от нее, потому что я всегда буду испытывать к нему нежные чувства.
   Граф сказал, что виноградники Мермоза он отдаст Жан-Пьеру. «Это малая плата, — сказал он, — за спасение моей жизни.»
   Я предпочла не посвящать его в нашу с Жан-Пьером тайну; видимо, он и сам знал, потому что даже не спросил, что делал Жан-Пьер в темнице.
   То были дни, полные надежд и страхов. Врачи обсуждали со мной его состояние, а я оказалась весьма способной сиделкой, но возможно это объяснялось лишь особым интересом к пациенту.
   Мы часто сидели в саду и обсуждали наше будущее, говорили о Филиппе и Жан-Пьере. Я догадывалась, что Филипп сначала не возражал против моего присутствия в замке, потому что не думал, что я привлеку внимание графа, а когда понял, что ошибся, решил избавиться от меня. Вместе с Клод они решили, что мне нужно предложить работу по реставрации картин ее отца, чтобы убрать меня из Гейяра. И она попыталась соблазнить меня этим предложением. Потом он, конечно, думал убрать меня менее безобидным способом.
   Мы пришли к выводу, что потайной шкаф был сооружен в том самом месте, где когда-то несчастный узник прорыл лаз из каменного мешка в темницу. Граф помнил, как его дед рассказывал об этом происшествии.
   Изумруды вновь поместили в укрепленную комнату. Может быть, когда-нибудь я и надену их. Мысль об этом до сих пор кажется мне нелепой.
   Мне очень хотелось, чтобы все эти приключения благополучно завершились — этого требовала моя страсть к завершенности. Иногда я сидела в залитом солнцем саду, смотрела на башни с бойницами и ощущала себя так, словно живу в сказке. Я была принцессой в изгнании, которая спасла заколдованного принца. Я сняла с него чары, и он вновь будет счастлив, счастлив навсегда. Теперь мне хотелось верить в это… в саду царило бабье лето, и человек, за которого я вскоре выйду замуж, был рядом со мной.
   Но жизнь — не сказка.
   Жан-Пьер уехал в Мермоз, после его отъезда Женевьева пребывала в мрачном расположении духа. В голове у нее родились безумные планы; а один благородный поступок не переменил характера Жан-Пьера.
   Кроме того, мое счастье омрачала тень прошлого. Смогу ли я когда-нибудь забыть первую графиню?
   О моем будущем замужестве стало известно. Я замечала эти взгляды… мадам Латьер, мадам Бастид… и вся прислуга.
   Все как в сказке — скромная девушка приехала в замок и вышла замуж за графа.
   Женевьева, тяжело переживавшая потерю Жан-Пьера, не старалась сдержать себя.
   — Однако, вы храбрая!
   — Храбрая? В каком смысле?
   — Если он убил одну жену, почему бы не убить и вторую?
   Да, счастливого завершения этой истории не предвиделось.
         Дух Франсуазы словно преследовал меня. Я не верила в слухи, которые до меня доходили; но, как ни странно, они не давали мне покоя.
   Он не убивал ее, повторяла я себе бесконечно.
   И все же, почему он отказался сказать мне правду?
   — Между нами не должно быть лжи, — говорил он.
   Но продолжал молчать.
   Возможность все узнать, однако, представилась, и я не могла от нее отказаться.
   Вот как это произошло. Был полдень, в замке было тихо. Поведение Женевьевы вызывало у меня беспокойство и я пошла в комнату Нуну. Я хотела поговорить с ней о девочке, постараться понять, насколько далеко зашли ее чувства к Жан-Пьеру.
   Я постучалась в дверь комнаты Нуну. Ответа не последовало, и я решилась войти. Нуну лежала на кушетке; глаза ее были прикрыты темным платком, я поняла, что она снова страдает от приступа головной боли.
   — Нуну, — мягко позвала я, но ответа не последовало.
   Взгляд мой скользнул от спящей женщины к шкафу, в котором хранились заветные тетради, и я увидела, что в дверце торчат ключи. Обычно она хранила их на цепочке у пояса, и было совсем не похоже на нее оставить их там.
   Я склонилась над ней. Она глубоко дышала, сон ее был крепким.
   Я опять посмотрела на шкаф: соблазн был слишком велик. Мне нужно знать. Она ведь показала мне остальные дневники, почему бы не посмотреть и этот? В конце концов, Франсуаза умерла, и если Нуну может их читать, почему нельзя мне?
   Это важно, уверяла я себя. Это чрезвычайно важно. Я должна знать, что написано в последней тетради.
   Я спокойно подошла к шкафу. Взглянув через плечо на спящую, я открыла дверцу. Бутылка, маленький стаканчик. Я взяла и понюхала его. Настойка опия, которой она пользовалась при головной боли — то самое снадобье, которое убило Франсуазу.
   Нуну приняла его, потому что головная боль была невыносима. Мне нужно знать правду. Что толку от угрызений совести?
   Я взяла тетрадь, стоявшую последней в ряду, перелистала ее. Да, это именно то, что мне нужно.
   Я пошла к двери.
   Нуну даже не пошевелилась. Я помчалась в свою комнату, сердце мое бешено колотилось. Я начала читать.
   «Значит, у меня будет ребенок. На этот раз, может быть, мальчик. Это ему понравится. Пока я никому не скажу. Лотер должен узнать первым. Я скажу ему: «Лотер, у нас будет ребенок. Ты рад?» Конечно, я боюсь. Я многого боюсь. Но когда все кончится, все будет хорошо. Что скажет папа? Он оскорбится… ему будет отвратительно. Насколько он был бы счастливее, если бы я пришла и сказала, что ухожу в монастырь. Прочь от злобного мира, от похоти и тщеславия. Это бы ему пришлось по душе. А я приду к нему и скажу: «Папа, у меня будет ребенок.» Не сейчас. Я найду подходящий момент. Поэтому пока я ничего не должна говорить. Чтобы папа не узнал.
   Говорят, женщина, ожидающая ребенка, меняется. Я изменилась. Я могла бы быть так счастлива. Я почти счастлива. Мне снится ребенок. Это будет мальчик, потому что мы так хотим. Это правильно, что графы де ла Талль должны иметь сыновей. За тем они и женятся. Если бы это не было обязательно, их устроили бы и любовницы. Они любят только их. Но теперь все будет по-другому. Он по-другому будет смотреть на меня: я буду матерью его сына.
   Это чудесно. Я должна была знать это раньше. Не надо было слушать папу. Вчера, когда я ездила в Каррфур, я ничего ему не сказала. Не могла себя заставить. Я счастлива, а он все испортит. Он посмотрит на меня строгим ледяным взглядом и все увидит… все то, что предшествовало появлению младенца… не так, как это было… а так, как он себе представляет… ужасно… грешно… Я хотела крикнуть ему: «Нет, папа, это не так. Ты не прав. Не надо было слушать тебя.» О, эта комната, где мы вместе преклоняли колена и ты молился о том, чтобы я избегала плотской похоти! Потому я и шарахалась от мужа, Я все думаю теперь о вечере накануне моей свадьбы. Почему он согласился? Он пожалел об этом почти сразу же. Я помню, как после подписания брачного контракта и обеда мы вместе молились и он сказал: «Дитя мое, мне так хотелось бы, чтобы этого не было.» А я сказала: «Но папа, все меня поздравляют!» А он ответил: «Это потому, что брак с де ла Таллями считается хорошей партией, но я был бы счастлив, если бы ты сохранила чистоту».
   Тогда я не поняла и сказала, что постараюсь быть добродетельной женщиной, а он пробормотал что-то насчет плотских страстей. А потом перед венчанием мы вместе молились, и я не знала ничего о том, что меня ожидает, кроме того, что это стыдно, и что мой отец опечален, что не может уберечь меня от позора. И вот такой я пришла к своему мужу…
   Но теперь все по-другому. Наконец я поняла, что папа не прав. Ему не следовало жениться. Он хотел стать монахом. Он уже собирался в монастырь, но потом понял, что хочет жениться, и женился на моей матери. Но он возненавидел себя за свою слабость, и монашеская ряса стала его величайшим сокровищем. Он ошибается. Теперь я это знаю. Я могла бы стать счастливой. Я могла бы узнать, как заставить Лотера любить меня, если бы папа не запугал меня, если бы он не внушил мне, что супружеская постель — нечто постыдное. Я не пытаюсь обвинить его. Все эти годы, когда мой муж избегал меня, когда он проводил ночи с другими женщинами — их могло и не быть. Я начинаю понимать, что отвратила его от себя своим трепетом перед грехом. Завтра я поеду в Каррфур и скажу отцу, что у меня будет ребенок. Я скажу: «Папа, я не стыжусь… я горжусь собой. Все теперь будет по-другому».
   Я не поехала в Каррфур, как обещала себе: зуб мудрости опять разболелся. Нуну сказала: «Иногда, когда женщина беременна, у нее выпадают зубы». Я покраснела, и она поняла. Как я могла удержать что-то в секрете от Нуну? Я сказала: «Не говори никому, Нуну. Я еще не сказала ему. Он должен узнать первым, ведь правда?! И еще я хочу сказать отцу». Нуну поняла. Она так хорошо знает меня. Она знает, как папа заставляет меня молиться, когда я приезжаю туда. Она знает, что ему хотелось бы видеть меня в монастыре. Она знает, что он думает о супружестве. Она втерла мне в десну дольку чеснока и сказала, что это должно помочь; я присела на скамеечку, спиной к ней, как часто сидела в детстве. Мы разговаривали с Нуну. Я рассказала ей о том, что чувствовала. Я сказала: «Папа ошибается, Нуну. Из-за него я относилась к замужеству как к чему-то позорному. Это из-за того, что… потому что это я сделала наш брак таким невыносимым, мой муж пошел к другим». «Ты не виновата, — сказала она. — Ты не нарушила ни одну заповедь». «Из-за папы я чувствую себя нечистой, — сказала я. — С самого начала. Поэтому мой муж отвернулся от меня. Я не могла объяснить ему. Он подумал, что я холодная, а ты ведь знаешь, Нуну, он-то не холодный. Ему нужна ласковая, нежная, умная женщина. С ним обращались несправедливо». Нуну не поняла. Она сказала, что я ничего дурного не сделала. Я обвинила ее в том, что она заодно с отцом. И сказала: «Мне кажется, тебе тоже больше хотелось бы видеть меня в монастыре, а не замужем…» Она этого не отрицала. Я сказала: «Ты тоже думаешь, что брак — нечто стыдное». И этого она тоже не отрицала. Зубная боль не прошла, поэтому она дала мне несколько капель настойки опия в стакане воды и заставила лечь на кушетку. Бутылочку она закрыла в шкафу и села рядом со мной. «Ты сейчас уснешь, — сказала она. — Крепко уснешь». Так и вышло. Это ужасно. Я не забуду этого до самой смерти. Все время вспоминаю об этом. Может быть, если я напишу об этом, мои мысли не будут все время к этому возвращаться. Папа очень плох. Началось все так. Сегодня я поехала к нему. Я решила рассказать ему о будущем ребенке. Когда я приехала, он был в своей комнате, и я пошла прямо к нему. В это время он сидел за столом и читал Библию. Он посмотрел на меня, потом положил красную шелковую закладку на страницу и закрыл книгу. «Ну, дитя мое». — сказал он. Я подошла и поцеловала его. Кажется, он сразу заметил, что я изменилась, потому что вид у него был удивленный и несколько встревоженный. Он спросил о Женевьеве, привезла ли я ее с собой. Я сказала, что нет. Бедный ребенок, такие длинные молитвы — это для нее слишком. Она начинает упрямиться, и это беспокоит его больше всего. Я уверила его в том, что она хороший ребенок. Он сказал, что замечает в ней склонность к своенравию. За этим нужно следить. Может быть, потому что я вновь собираюсь стать матерью, но я ощутила в себе протест. Я не хотела, чтобы Женевьева, когда придет время, пришла к своему мужу такой же, какой пришла я. Я довольно резко ответила, что по моему мнению она нормальна, такая, каким должен быть ребенок. Не следует ждать от детей, что они будут вести себя, как ангелы. Он встал, вид его был ужасен. «Нормальна, — сказал он, — Почему ты так говоришь?» И я ответила: «Потому что для ребенка естественно быть немножко, как ты говоришь, своевольным время от времени. Женевьева такова. Я не стану наказывать ее за это». «Пожалеешь розгу — испортишь ребенка, — ответил он. — Если она порочна, ее следует сечь». Я была в ужасе. «Ты ошибаешься, папа, — сказала я. — Я с тобой не согласна. Женевьеву никто не будет сечь. Никого из моих детей». Он с удивлением посмотрел на меня, и я выпалила: «Да, папа, у меня будет ребенок. На этот раз, надеюсь, мальчик. Я буду молиться, чтобы это был мальчик… и ты должен молиться тоже». Рот его скривился. Он произнес: «У тебя будет ребенок…» А я весело ответила: «Да, папа. И я счастлива-счастлива… счастлива…» «У тебя истерика», — сказал он. «Да, истерика. Я хочу танцевать от радости». Тогда он схватился за стол и стал сползать на пол. Я подхватила его, не дав упасть. Я не могла понять, что с ним произошло. Я поняла только, что ему очень плохо. Я позвала Лабиссов и Мориса. Они пришли и перенесли его на кровать. Мне самой стало дурно. Послали за моим мужем, а потом я узнала, что мой отец тяжело заболел. Я думала, что он умирает.
         Это было два дня назад. Он звал меня. Он целый день зовет меня. Он хочет, чтобы я сидела у его постели. Доктор считает, что ему это на пользу. Я все еще в Каррфуре. Мой муж тоже здесь. Я сказала ему: «Это случилось с отцом, когда я сообщила, что у меня будет ребенок. Это было для него ударом». Мой муж утешил меня: «Он уже давно болен. Это был удар, и он мог произойти в любую минуту». «Но, — сказала я, — он не хотел, чтобы у меня были дети. Он считает это греховным». А муж сказал, что я не должна волноваться. Это повредит ребенку. Он доволен. Я знаю, что он доволен, потому что больше всего на свете он хочет сына.
   Сегодня я сидела с отцом. Мы были одни. Он открыл глаза и увидел меня. И сказал: «Онорина… это ты, Онорина?» А я сказала: «Нет, это Франсуаза». Но он все повторял имя Онорина, и я поняла, что он принимает меня за мою мать. Я сидела у постели и думала о том времени, когда она была жива. Я видела ее не каждый день. Иногда ее одевали в платье с лентами и кружевами и мадам Лабисс приводила ее в гостиную. Она сидела в своем кресле, разговаривала мало, и я всегда думала, какая она странная. Но она была очень красива. Даже в детстве я понимала это. Она была похожа на куклу, что была у меня когда-то; лицо ее было гладким и розовым, без единой морщинки. У нее была тонкая талия, и при этом у нее были пышные, округлые формы, как на картинках, изображавших красивых женщин. Я сидела у постели и вспоминала ее и то, как однажды я вошла и застала ее смеющейся, она так странно смеялась, будто не могла остановиться, и мадам Лабисс увела ее в ее комнату, и была там довольно долго. Я знала, где ее комната, однажды я там была. Я пошла наверх, хотела побыть с ней. Она сидела в кресле, ноги ее были обуты в бархатные туфли. В комнате было тепло, а за окном, как я помню, шел снег. Высоко на стене висела лампа, а камин был прикрыт экраном, как у меня в детской. И еще я обратила внимание на окно, оно было маленькое, без занавесок, но с решеткой. Я подошла к ней и села на скамеечку у ее ног, а она мне ничего не сказала, но ей понравилось, что я рядом, она погладила мои волосы, а потом вдруг взъерошила их и вдруг начала смеяться тем странным смехом. Вошла мадам Лабисс и велела мне немедленно уходить. И потом рассказала Нуну, и меня отругали и запретили подниматься по той лестнице. Поэтому мать я видела только тогда, когда она приходила в гостиную.
   И когда он говорил об Онорине, я сидела и вспоминала. Вдруг он сказал: «Я должен уйти, Онорина. Я должен уйти. Нет, я не могу остаться». Потом он начал молиться: «О Господи, я слаб и грешен. Эта женщина соблазнила меня и из-за нее я стал еще греховнее, чем был. Мое наказание свершилось. Ты испытываешь меня, о Господи, и твой недостойный раб предал тебя — семьдесят семь раз— предал я тебя». Я сказала: «Папа, все в порядке, это не Онорина. Это я, Франсуаза, твоя дочь. И ты вовсе не грешный. Ты хороший человек». А он ответил: «А? Что такое?» Я начала с ним разговаривать, пытаясь успокоить.
         В тот вечер я многое поняла о своем отце. Когда я уже лежала в постели, мне все стало понятно. Он стремился к святости; он хотел стать монахом, но в нем боролись чувственность и набожность. Видимо, он испытывал большие страдания — он знал о своей слабости и старался подавить ее. Потом он встретил мою мать и возжелал ее; он оставил мысль о монастыре и вместо этого женился. Моя мать была красива, даже ребенком я понимала это; для него же она была неотразима. Я представляла себе, как он меряет шагами комнату, пытаясь удержать себя от близости с ней. Он считал плотскую любовь греховной, но был не способен воздерживаться от нее. Я представляла себе дни и ночи, когда он запирался в своей келье, лежал на тюфяке, бичуя себя. Он ждал отмщения, потому что верил в воздаяние за грехи. Малейшая провинность с моей стороны или со стороны слуг должна была быть наказана. Каждое утро он молился об одном и том же. «Возмездие Господне…»
   Бедный папа! Как он, должно быть, был несчастен! Бедная мама! Что за брак у нее был? Тогда я поняла, что он сделал со мной и моим замужеством, и разрыдалась. Потом я сказала себе: «Еще есть время. У меня будет ребенок. Может быть, еще не слишком поздно». Как же мне помочь папе? Выхода я не видела.
   В это утро Нуну пришла ко мне в комнату открыть шторы и посмотрела на меня с беспокойством. Она сказала, что у меня невыспавшийся вид. Я действительно провела бессонную ночь. Я лежала и думала о папе и о том, что он сделал с моей жизнью. Зуб? Она все считает меня ребенком и кажется не верит, что меня могут волновать важные проблемы. Да, зуб — я знала, что с ней невозможно разговаривать, и не хотела. «Тебе нужно принять на ночь немного настойки опия, дитя мое», — сказала она. Я ответила: «Спасибо, Нуну».
         Когда я приехала в Каррфур, Морис сказал мне, что папа меня дожидается. Он все это время смотрел на дверь и любого входящего окликал моим именем. После моего приезда они вздохнули с облегчением. Я пошла и села у его постели, хотя когда я вошла, глаза его были закрыты, и даже когда он их открыл, некоторое время он меня не замечал. Потом я заметила, что он что-то бормочет про себя. Он повторял: «Возмездие Господне…» Он очень волновался, я это видела. Склонившись над ним, я прошептала: «Папа, тебе нечего бояться. Ты все делал так, как считал правильным. Что еще может сделать человек?» «Я грешник, — сказал он — Меня ввели во грех. То не ее вина. Она была прекрасна… она любила плотские наслаждения и соблазнила меня. Даже потом я не мог противиться ей. Это грех, детка. Величайший грех.» Я сказала: «Папа, ты слишком волнуешься. Лежи спокойно». «Это Франсуаза, моя дочь?» Я подтвердила это. «У тебя есть ребенок?» «Да, папа. Твоя внучка, Женевьева.» Лицо его сморщилось, а я испугалась. Он зашептал: «Я видел знамения. Грехи отцов… О боже мой, грехи отцов…» Я должна была успокоить его: «Папа, я понимаю тебя. Ты любил свою жену. Это не грех. Любить естественно, и естественно, что у мужчин и женщин родятся дети. Так устроен мир». Он все бормотал что-то про себя, а я решила позвать Мориса. Вдруг я разобрала слова: «Я знал. Это была истерия… Однажды мы обнаружили, что она играет с огнем. Она устраивала костер в спальне, складывала поленья друг на друга… Мы все время находили поленья, сложенные как будто для костра… в шкафах… под кроватями… Она все время убегала и собирала поленья… Потом пришли доктора». «Папа, — сказала я, — ты хочешь сказать, что моя мать была сумасшедшей?» Он не ответил и продолжал, словно не слышал моего голоса: «Я мог отправить ее куда-нибудь. Мог отправить… но не мог обойтись без нее… и все ходил к ней… хотя уже знал. И со временем появился плод ее безумия. Это мой грех, и мне воздается… я жду этого… жду…» Я была напугана, я забыла, что он больной человек. Я знала, что то, что он рассказал мне, было правдой. Теперь я поняла, почему мою мать держали в комнате с зарешеченными окнами: я поняла, почему наша семья была такой странной. Моя мать была безумной. По этой причине отец не хотел, чтобы я выходила замуж. «Франсуаза, — проговорил он. — Франсуаза, дочь моя…» «Я здесь, папа». «Я наблюдал за Франсуазой, — сказал он. — Она была хорошим ребенком… спокойная, застенчивая, любящая одиночество… совсем не похожая на мать. Не бесстыдная… любящая плотские грехи. Но сказано — «до третьего и четвертого колена…» Ее выбрали де ла Талли… и я дал согласие. Это грех гордыни. Я не мог сказать графу, когда он просил руки моей дочери для своего сына: «Ее мать была сумасшедшей». Поэтому я дал согласие, а потом бичевал себя за гордыню и похоть, ибо я виновен в этих двух смертных грехах. Но я не предотвратил этот брак, и моя дочь уехала в замок». Я пыталась успокоить его: «Все в порядке, папа. Бояться нечего. С прошлым покончено. Теперь все в порядке». «До третьего и четвертого колена… — шептал он. — Грехи отцов… Я вижу это в ребенке. Она необузданна и похожа на бабку. Я знаю эти признаки. Она будет, как ее бабка… не способна сопротивляться плотским наслаждениям… и порочное семя будет передаваться новым поколениям». «Это не о Женевьеве… моей маленькой дочке». Он прошептал: «В Женевьеве есть это семя… Я видел его. Оно будет расти и расти, пока не уничтожит ее. Я должен был предупредить свою дочь. Сия доля миновала ее, но ее дети не избегнут!» Я была напугана. Я начала понимать гораздо больше, чем когда-либо раньше. Теперь я поняла, почему он так ужаснулся, когда я сказала ему, что будет еще один ребенок. Я сидела у постели, онемев от ужаса.
   Не с кем поговорить. Вернувшись из Каррфура, я пошла в сад и долго сидела там, размышляя. Женевьева! Моя дочь! Случаи из прошлого возникли в моей памяти. Будто я смотрела пьесу, состоявшую из сцен, неуклонно ведущих к развязке. Я вспомнила приступы ярости, ее несдержанный смех — он эхом звучал из прошлого в моей памяти. Моя мать… моя дочь. Они даже внешне похожи. Чем больше я старалась вспомнить лицо матери, тем больше оно походило на лицо Женевьевы. Теперь я знала, что должна следить за своей дочерью, как мой отец следил за мной. Малейшее отклонение в ее поведении, которое раньше я принимала за детские шалости, приобретало новое значение. Порочное семя передалось через меня новому поколению. Отец, который хотел стать монахом, оказался не способен противиться своей страсти к жене, даже узнав о ее безумии, и в результате родилась я — и я в свою очередь родила ребенка. Потом ужас моего положения заставил меня задрожать — ведь была не только моя бедная Женевьева. Есть еще не родившийся ребенок.
         Вчера я не поехала в Каррфур. Не могла. Сказала, что болит зуб. Нуну засуетилась вокруг меня. Она дала мне несколько капель своей настойки, от нее я заснула. Проснувшись, я почувствовала себя посвежевшей, но вскоре мои тревоги опять стали терзать меня. Ребенок, которого я так ждала… каким он будет? Что станет с моей бедной Женевьевой? Сегодня утром она приходила, она всегда приходит ко мне в первую очередь. Я слышала, как она разговаривала с Нуну за дверью. Нуну говорила: «Твоя мама плохо себя чувствует, у нее болит зуб, она хочет отдохнуть». «Но я всегда хожу к ней», — ответила моя дочь. «Не сегодня, дорогая. Пусть мама отдохнет». Но Женевьева пришла в бешенство. Она топала ногами, и когда Нуну старалась удержать ее, она укусила ее за руку. Я лежала и дрожала. Он прав. Эти внезапные приступы — не просто детские капризы. Нуну не может справиться с ними… и я не могу. Я позвала ее, и она вошла, в глазах ее стояли слезы, губы плотно сжаты. Она бросилась ко мне и обхватила меня с неистовой силой. «Нуну хочет разлучить нас. Я не позволю ей. Я убью ее». Вот как она говорила, безудержно, дико. Она так не думает, всегда говорила я. Просто у нее такая манера! Как она похожа на Онорину. Мой отец заметил в ней это семя. Да, оно есть… меня охватил ужас.
         Папа зовет меня. Поэтому я поехала в Каррфур. «Он все время ждет вас, — сказали мне. — Он следит за дверью. Зовет вашу мать. Наверное, он думает, что вы — это ваша мать.» Я села у его постели, он смотрел на меня дико блестевшими глазами и звал то меня, то мою мать. Он бормотал что-то о грехе и воздаянии, но было не так понятно, как раньше. Я думала, он умирает. Я видела, что он все больше возбуждается, и склонилась, чтобы расслышать его слова. «Ребенок? — спрашивал он. — Будет ребенок?» Я подумала, что он говорит о том, что я сказала ему, но потом поняла, что мысли его далеко в прошлом. «Ребенок… У Онорины будет ребенок. Как это могло случиться? О, это воздаяние Господне. Я знал… и несмотря на это… я ходил к ней, и это воздаяние Господне… до третьего и четвертого колена… а семя… порочное семя… будет жить вечно». «Папа, — сказала я, — все это давно прошло. Онорина умерла, а я здорова. Со мной ничего не случилось». Он смотрел на меня непонимающим взглядом и бормотал: «Мне сказали, что у нее будет ребенок. Я хорошо помню тот день. «Вы станете отцом», — сказали мне. И они улыбались мне… и не знали, какой страх был в моем сердце. Вот оно — воздаяние. Мой грех не умрет вместе со мной. Он будет жить в третьем и четвертом поколениях. В ту ночь я пошел к ней в комнату… Я стоял над ней. Она спала. У меня в руке была подушка. Я мог задушить ее… это был бы конец… конец ей и ребенку. Но она была красива… черные волосы… круглое детское лицо… а я был трусом, я упал на нее, обнял и понял, что никогда не смогу убить ее». «Ты расстраиваешь себя, папа, — сказала я. — Все прошло. Ничего уже не изменить. Вот я здесь… и я здорова, поверь мне». Он не слушал меня, а я думала о Женевьеве и о не родившемся ребенке.
         Прошлой ночью я не спала. Я думала о горе своего отца. И не могла забыть о Женевьеве. Я думала о ее неистовости, так пугавшей Нуну. Теперь я понимала, почему. Нуну знала мою мать. Страхи Нуну лишь отражали страхи отца. Я видела, что Нуну следит за моей дочерью. Задремав, я увидела кошмарный сон. Кто-то сидел в комнате с зарешеченными окнами. Я должна была убить ее; я стояла с подушкой в руке. Это была моя мать… но у нее было лицо Женевьевы и в руках у нее был ребенок… ребенок, который еще не родился. Я заставила ее лечь и стояла над ней с подушкой. Проснулась я с криком: «Нет! Нет!» Меня трясло. После я не могла спать. Я боялась уснуть и увидеть кошмар, поэтому взяла настойку Нуну, а потом заснула без снов.
   Утром я проснулась, и сознание мое прояснилось. Если мой ребенок — мальчик, он будет продолжателем рода де ла Таллей. И я подумала, что порочное семя безумия вкрадется в замок, как привидение, и будет преследовать их род столетиями. И принесу им это семя я. Женевьева? О ней позаботится Нуну. Нуну знает. Она будет следить за ней. Она устроит так, чтобы Женевьева не выходила замуж. Может быть, Нуну уговорит ее пойти в монастырь, как папа хотел уговорить меня. Но ребенок… если это будет мальчик… у папы не хватило мужества. Нужно мужество. Если бы папа убил мою мать, я бы никогда не родилась. Я не знала бы боли… ничего. Так могло бы быть и с ребенком.
         Прошлой ночью случилась странная вещь. Я проснулась от кошмара, и вспомнила, как хорошо спится после содержимого той бутылочки с ребристыми боками. Ребристыми, как сказала Нуну, для того, чтобы в темноте сразу определить, что это бутылочка с ядом. Яд! Но от него так сладко спится, такое облегчение! Я подумала, что можно принять в два… в три раза больше, чем Нуну давала мне от зубной боли… и не будет никаких страхов… никаких проблем. Ребенок ничего не узнает. Ребенок не придет в этот мир, за ним не будут все время следить, ожидая первого проявления порока. Я потянулась за бутылочкой и подумала, что не буду такой трусихой, как папа. Представила, что сейчас я такая же старая, как он… лежу на смертном одре, кляня себя за несчастья, которые навлекла на своих детей. Я посмотрела на бутылочку и испугалась. Приняла несколько капель и заснула, а утром сказала себе, что это не выход.
   Сейчас ночь, и опять страхи преследуют меня. Спать не могу. Все думаю о папе и маме в комнате с зарешеченными окнами, и ощущаю внутри себя ребенка. Нуну, пожалуйста, позаботься о Женевьеве. Я оставляю ее на твое попечение. Может быть, сейчас у меня достанет мужества, которого не хватило папе. Если бы ему это удалось, многим из нас от этого стало бы лучше. Моя маленькая Женевьева никогда не родилась бы… Нуну избавилась бы от страхов… Я никогда бы не родилась… Мой отец был прав. Вот она, бутылочка из зеленого стекла. Тетрадь я положу в шкаф вместе с теми другими и Нуну найдет ее. Она любила читать о тех днях, когда я была маленькой, она говорит, что они напоминают ей о прошлом. Она объяснит им, почему… если я смогу. Правильно ли я делаю… Теперь я попробую заснуть… Если не смогу… Утром я напишу, что так чувствуют себя люди ночью… Днем все, выглядит по-другому. Но папе не хватило мужества… Хватит ли у меня… Хватит ли…»
         На этом запись оборвалась. Но я знала, что произошло. Она нашла в себе то, что называла мужеством, и из-за этого той ночью она и ее неродившийся ребенок умерли.
   Картины, вызванные к жизни записями Франсуазы, целиком заняли мое воображение. Я так ясно все себе представляла: дом, наполненный мрачной тайной; комнату с зарешеченным окном, ограду у камина; высоко на стене лампа; неистовая и страстная женщина; муж-аскет, не находящий в себе сил противиться ее чарам; его борьба со своими чувствами; он предается страсти и в результате получает то, что его фанатичному разуму кажется возмездием. Рождение Франсуазы, вечная слежка, воспитание в уединении… а потом брак с графом. Я поняла, почему этот брак был неудачным с самого начала. Невинную и невежественную девушку учили относиться к супружеству с ужасом; оба разочарованы: она — страстным молодым мужем, он — холодной женой.
   И все в замке знали о том, что брак неудачен, и когда Франсуаза умерла от передозировки настойки опия, все задались вопросом: не дело ли это рук мужа?
   Это было жестокой несправедливостью, и виновата в этом Нуну. Она читала то, что прочла я; она знала то, что я только что обнаружила, и при этом она позволила подозревать графа в убийстве жены. Почему она не показала ему эту тетрадь, в которой все так понятно изложено?
   Граф должен знать правду.
   Я посмотрела на часы. Граф должен быть в саду. Он, наверное, недоумевает, почему я не пришла к нему, как обычно. Мы имели обыкновение сидеть у пруда и строить планы на будущее, обсуждая свадьбу, которая состоится, как только он полностью выздоровеет.
   Я пошла к нему — он сидел один и с нетерпением ждал меня. Он сразу понял, что что-то произошло.
   — Даллас! — в голосе его прозвучала нежность, которая всегда трогала меня; теперь же она лишь наполнила меня яростью оттого, что его, невинного человека, несправедливо обвинили.
   — Я узнала правду о смерти Франсуазы, — выпалила я. — Теперь все должны узнать. Она вся здесь… она написала об этом сама. Все ясно. Она покончила с собой.
   Я увидела, какое впечатление это произвело на него, и с победным видом продолжала:
   — Она вела небольшие дневники. Они все у Нуну. Нуну знала… и ничего не сказала. Она позволила обвинить тебя. Это чудовищно. Но теперь все узнают.
   — Даллас, дорогая, ты взволнована.
   — Взволнована! Я открыла эту тайну. Теперь я могу показать это… признание… миру. Больше никто не посмеет сказать, что ты убил Франсуазу.
   Он положил свою руку на мою. — Расскажи мне, что ты обнаружила, — попросил он.
   — Я решила выяснить. О существовании тетрадей я знала. Нуну показывала мне некоторые из них. Поэтому я пошла к ней. Она спала, шкаф был открыт… я взяла последнюю. Я догадывалась, что там должна быть какая-то разгадка, но не думала, что найду такой ясный и неоспоримый ответ.
   — Что ты нашла?
   — Она покончила с собой из-за страха перед безумием. Ее мать была сумасшедшей, и отец сказал ей это в бреду после удара. Он рассказал ей, как пытался убить ее мать… как ему это не удалось… но было бы лучше, если бы удалось. Понимаешь? Она была такая… неискушенная. Это сквозит во всех ее дневниках. Она безропотно воспринимала все, что ей внушали… Признание здесь… яснее не бывает. Никогда больше никто не обвинит тебя в убийстве.
   — Я рад, что ты нашла это. Теперь между нами нет тайн. Наверное, я должен был сам рассказать тебе. И я сделал бы это через какое-то время. Но я боялся, что даже ты могла выдать взглядом… жестом…
   Я испытывающе посмотрела на него. — Конечно, я знала, что ты не убивал ее. Ты же не думаешь, что я поверила в эти абсурдные слухи?
   Он взял мое лицо в ладони и поцеловал. — Мне нравится думать, — сказал он, — что ты сомневалась и любила меня одновременно.
   — Это правда, — согласилась я. — Я не понимаю Нуну. Как могла она знать и молчать?
   — По той же причине, что и я.
   — По… той же?
   — Я знал, что произошло. Она оставила мне записку с объяснением.
   — Ты знал, что она убила себя и при этом позволил им…
   — Да, я знал и позволил.
   — Но почему… почему? Это так несправедливо… так жестоко…
   — Я привык к людской клевете и по большей части заслужил, чтобы обо мне говорили дурно. Ты же знаешь, — я предупреждал тебя, — что ты выходишь замуж отнюдь не за святого.
   — Но — убийство…
   — Теперь это наша тайна, Даллас.
   — Но я собираюсь рассказать о ней.
   — Нет. Ты кое о чем забыла.
   — О чем?
   — Женевьева.
   Я посмотрела на него и поняла.
   — Да, Женевьева, — продолжал он. — Ты знаешь, какая она — неистова, легко возбудима. Как легко было бы сделать с ней то, что произошло с ее бабкой. Пока ты здесь, она немного изменилась. Нельзя ожидать… но я думаю, что легче всего свести человека с ума постоянной слежкой, предполагая, что семя порока в ней разовьется. Я не хочу, чтобы на нее так смотрели. Я хочу, чтобы у нее была возможность вырасти в нормальных условиях. Франсуаза убила себя ради ребенка, которого ждала; я могу по крайней мере выдержать сплетни ради нашей дочери. Теперь ты понимаешь, Даллас?
   — Да, я понимаю.
   — Я рад, потому что теперь между нами нет тайн.
   Я смотрела на пруд. Было жарко, день клонился к вечеру. Я приехала сюда лишь год назад. Столько произошло за один короткий год!
   — Ты молчишь, — сказал он. — Скажи мне, о чем ты думаешь?
   — Я думала обо всем, что случилось с тех пор, как я сюда приехала. Все совсем не так, каким казалось мне, когда я здесь появилась… когда увидела тебя впервые. Ты показался мне совсем не таким, какой на самом деле… и теперь я вижу, что ты способен на… великую жертву.
   — Дорогая, ты все слишком драматизируешь. Эта… жертва недорого мне стоит. Какое мне дело до того, что обо мне говорят? Ты знаешь, я достаточно дерзок, чтобы сказать людям: «Говорите, что хотите.» И хотя мне нет никакого дела до всего мира, есть некто, чье мнение очень важно для меня… Вот почему я сижу здесь, наслаждаясь ее одобрением, и даже позволяю ей возвести меня в ранг святого. Я знаю, что она, конечно, скоро обнаружит, что это иллюзия… но как приятно поносить нимб хоть немного.
   — Почему ты все время хочешь очернить себя?
   — Потому что за маской надменности скрывается страх.
   — Страх? Чего же ты боишься?
   — Что ты разлюбишь меня.
   — А как же я? Неужели ты думаешь, что у меня нет таких же сомнений?
   — Приятно сознавать, что и у тебя встречаются недостатки.
   — Мне кажется, — сказала я, — что это счастливейшая минута в моей жизни.
   Он обнял меня, и некоторое время мы сидели рядом, глядя на сад, где царил покой.
   — Пусть эта минута длится вечно, — сказал он.
         Он взял из моих рук тетрадь и оторвал обложку. Потом зажег спичку и поднес ее к страницам.
   Голубые и желтые языки пламени пожирали страницы, исписанные детским почерком.
   Вскоре от признания Франсуазы ничего не осталось.
   Он сказал:
   — Неразумно было сохранять это. Ты объяснишь Нуну?
   Я кивнула. Взяла обложку от тетради и положила себе в карман.
   Вместе мы наблюдали, как куски почерневшей бумаги разлетались по лугу. Я думала о будущем — о сплетнях, которые будут постоянно доходить до моих ушей, о неистовости Женевьевы, о сложности человека, которого я таким непостижимым образом полюбила. Будущее бросало мне вызов. Но я из тех, кто всегда его принимает.
           
   Примечания
 
     
    1
   
   Марди Гра (фр. Mardi gras, буквально — «жирный вторник») — вторник перед началом католического Великого поста, последний день карнавала. Праздник, который знаменует собой окончание семи «жирных дней» (аналог русской Всеядной недели). Название распространено, в основном, во франкоговорящих странах и регионах. Празднуется во многих странах Европы, в США самые массовые и пышные празднования проходят в Новом Орлеане.
   

https://www.litlib.net/bk/63947

Подпись автора

От всякой беды есть два лекарства – время и молчание.
А. Дюма

+1


Вы здесь » Гостиница «ПОРТАЛ» » Читальный зал » ВИКТОРИЯ ХОЛТ - Властелин замка